Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

– Скильвендийский варвар, прославившийся боевыми подвигами в Первую Священную Войну, а теперь причисленный к святым за его службу отцу. Говорят, – явно, чтобы поддразнить брата, добавила она, – некоторые не очень далекие бойцы Великого Похода даже наносят надрезы на руки, чтобы те были в скильвендийских шрамах.

– Чушь! – воскликнул брат.

– А почему он считает, что ваша кровь безумна? – решил Сорвил обойти скользкую тему отцовства Моэнгуса.

Серва снова бросила искрящийся весельем взгляд на темноволосого брата.

– Потому что они слишком много раздумывают, – заявил тот, оглянувшись на них через плечо.

Сорвил нахмурился. Ему это всегда казалось, скорее, чертой мудрости.

– И это – безумие?

– Сам подумай, – пожал плечами Моэнгус.

– Отец говорит, – пояснила Серва, – что в нас по две души: одна живет, а другая наблюдает, как мы живем. От этого мы, насуримборы, склонны постоянно быть в разладе сами с собой.

Она объясняла понятным языком, но Сорвил подозревал, что все было не так просто, что в ситуации крылись философские тонкости.

– Значит, отец считает вас безумными?

Брат с сестрой расхохотались, хотя Сорвил не понял, что такого смешного он сказал.

– Отец – дунианин, – сказала Серва. – Человечнее людей. Его семя так сильно, что порой вместилища его дают трещину.

– Расскажи ему о твоем брате Инри…

Она нахмурила загорелый лоб.

– Не стоит.

– А кто такие дуниане? – задал Сорвил вопрос скучающим тоном, как спрашивают, просто чтобы занять время, но внутренне напрягшись от важности ожидаемого ответа.

Она снова глянула на брата, но тот только пожал плечами:

– Никто толком не знает.

Серва склонила голову набок, волосы упали вниз шелковистой волной. Этот девичий жест снова напомнил королю Сакарпа, что, несмотря на всю ее мудрость и самообладание, Серва ненамного старше его.

– Мама как-то рассказывала, что они жили где-то в северных пустошах и тысячи лет специально выводили особую породу, точь-в-точь как кианийцы лошадей или айнонийцы – собак. Отбирали и особым способом воспитывали.

Сорвил старался вспомнить, что же Цоронга рассказывал об отступнике, колдуне по имени Акхеймион, восставшем против аспект-императора.

– Отбирали и воспитывали для чего?

В ее взгляде промелькнула досада на прискорбную медлительность его соображения.

– Чтобы постичь Абсолют.

– Абсолют? – медленно повторил Сорвил это слово, никогда прежде не слышанное, чтобы его прочувствовать.

– Опа! – окликнул Моэнгус, выдернув карасика на берег. Рыбка запрыгала на камнях, поблескивая серебряно-золотистой чешуей, роняя капли воды, расплывшиеся темными пятнами на гальке.

– Бога богов, – сказала Серва, широко улыбнувшись брату.

Людям Кругораспятия с рождения внушалось, что нет занятия более достойного, чем воевать. Большинство билось на множестве полей сражений, где научились ценить выучку и боевое умение, не полагаясь на численное превосходство. Им приходилось видеть, как полки опытных рыцарей изничтожали целые армии сброда ортодоксов. Простым количеством исход сражения не решается. Но бывает, когда численность достигает определенного предела. Подступив к нему, толпа превращается в некую сущность, бесформенную и огромную, которая отступает, когда уколется, всепоглощающую, когда возбудится, но слишком огромную, чтобы обрести единую волю. Уверовавшие короли начинали осознавать, что Полчище непобедимо, ибо не способно понять, что ему нанесли поражение.

– Мы обрящем тут славу, – заявил король Амрапатар, – ибо нам доверено первым добыть победу. Судьба Великого Похода зависит теперь от нас, судьба всего мира – и мы не подведем!

– Мы обрящем тут смерть! – воскликнул наперекор его заявлению непокорный Кариндаса.

Действительно, вопреки высоким призывам предводителей, предчувствие смерти омрачало души воинов. Они по большей части были простыми людьми, кто из Сиронжа, кто из Гиргаша, кто из Нильнамеша, если из не еще более дальних краев. Недоедали и страдали от жажды. Они дошагали до самого края земли, где города были похожи на заросшие могилы и где теперь их со всех сторон обступил враг, с которым они не могли схлестнуться в решительном бою, но чье число поднимало тучи пыли, затмевавшей солнце. Они были свидетелями мощи магов. Хорошо знали неукротимость своих конных лордов. И вот теперь поняли, что, несмотря на мощь и славу, непостижимому их противнику все было нипочем.

Что же могли изменить их истощенные ряды?

Никто не осмеливался задать этот вопрос вслух, причем не столько из боязни Судей, сколько из страха получить ответ. Но решимость их подтачивалась. Песни, которые они запевали, звучали все безрадостней, пока многие из благородных предводителей просто не запретили такое пение совсем. Поэтому через некоторое время Армия Юга шагала дальше молча, масса пропыленных мужчин безмолвно двигалась вперед с маской тревожного ожидания на лицах. По вечерам, жуя скудный ужин, они обменивались мрачными слухами.

Все попытки очистить фланги были оставлены из-за огромных потерь среди кавалерии. Попытки применить другую тактику, как во время Окорота, были сделаны, но и оставлены из-за явной тщетности. День за днем в урочный час выезжали пикеты, их с неба прикрывали адепты, но все это было для раздувшейся туши Полчища лишь булавочными уколами.

Истинные фанатики из числа заудуниан, от которых все отшатнулись из-за ревностности их веры, обрушивались на скептиков с речами, видя в нависшем впереди кошмаре некое искупление. Из тех, кого они увещевали, часть укрепилась в мужестве, но большинство отвергало их речи. Участились стычки как между благородными, так и простым людом, нередко смертельные. Все чаще виновников по решению судей ждали плеть и виселица.

Тем временем Полчище все разрасталось, дикий вой уже не смолкал ни днем ни ночью, вселяя в души отчаяние.

К огорчению отца, принц Чарапата рассказал совету о тайфуне, который ему довелось пережить на море.

– Сноп солнечных лучей, – заговорил он, погрузившись в тревожную картину, представшую перед его внутренним взором, – штиль такой, что можно было бы услышать падение перышка на палубу. Но вокруг громоздились зловещим венком грозовые тучи, затмевая весь мир… – Он обвел взглядом собравшихся предводителей Похода. – Боюсь, мы сейчас находимся в таком глазу бури, ложном спокойствии.

После, в своем шатре, Амрапатар в гневе хлестнул своего прославленного сына по губам.

– Если хочешь что-то сказать, говори о славных делах! – прорычал он. – О железной решимости и о том, как ты попирал врагов! Неужели ты столь глуп, Чара? Разве не видишь, что наш главный враг – это страх? И когда ты подпитываешь его, то лишаешь нас воли сражаться!

Устыдившись, Чарапата заплакал. Он раскаялся и поклялся впредь говорить лишь о храбрости, вселяющей надежду.

– Вера, сын мой, – сказал Амрапатар, поражаясь, что даже такой герой, как его сын, может оставаться для отца все тем же мальчишкой. – Вера придает куда больше сил, чем знание.

Так разногласие между ними уладилось. Какой отец не учит сына, когда тот заблуждается? Но кое-кто из слуг услышал обрывки спора, и поползли слухи о разладе и нерешительности, пока все войско не заговорило о нерешительности своего главнокомандующего. Говорили, что Амрапатар перестал слушать даже тех, кого любил, и не желает признавать правды.

Трое будущих заложников добрались до огромной, заросшей лесом котловины, дальний конец которой терялся в дымке. По котловине текла, петляя, река. Священная Аумрис, как объявила Серва, охваченная благоговейным возбуждением, несмотря на утомление после прыжка. Колыбель человеческой цивилизации.

Такой они ее и увидели… первые люди, ступившие в эту долину много тысяч лет назад.

Пока она спала, Сорвил отыскал удобное место для обзора среди корней огромного дуба, возвышавшегося на самом краю склона, столь крутого, что он напоминал уже стенку каньона. Там он сидел в полудреме, наблюдая, как темно-серая лента реки с подъемом солнца преображалась, делаясь зеленой, коричневой, синей, а местами таинственно отблескивая серебром. Река Аумрис… где высокородные норсираи сложили первые каменные города, где люди, подобно детям, преклонив колени, учились у своих противников Нелюдей искусству, торговле и магии.

Развалины он заметил не сразу.

Вначале обрисовались их общие контуры, наподобие некой пиктограммы, нарисованной меж деревьев для Небес. Потом Сорвил начал различать отдельные строения, выдающиеся из-под полога леса: проемы древних башен, некогда мощные крепостные стены. Если прежде он озирал величественную природную долину, теперь же узрел древнее кладбище, где все говорило о потерях и глубине истории. Теперь казалось даже странным, что он не увидел этих следов прежде. Они проступали, словно галеотская татуировка, повсюду внизу…