Собрание сочинений. В 4-х т. Том 1. В дебрях Индии - Луи Жаколио

— Лодка вашего превосходительства готова!

— Не забудьте моих слов, Сердар, — сказал сэр Уильям, — через два дня… У Ковинда-Шетти.

— Если вы сдержите ваше слово, я постараюсь позабыть все зло, совершенное вами.

— Не хотите ли дать мне руку в знак забвения прошлого, Фредерик де Монморен?

Сердар колебался.

— Ну, это уж нет, вот еще! — воскликнул Барбассон, становясь между ними, — спускайтесь в лодку, да поживее, не то, клянусь Магометом, я отправлю вас вплавь на берег!

Барбассон призывал Магомета только в минуту величайшего гнева; губернатор понял по его голосу, что опасно и, не сказав ни единого слова, поспешил в лодку.

— Вот так-то лучше! — вздохнул Барбассон, в свою очередь занимая место в лодке. — Греби! — крикнул он матросам.

В несколько ударов весел лодка была у набережной, и сэр Уильям поспешно прыгнул на землю.

Таможня находилась от него в десяти шагах, и губернатору нечего было бояться больше; приложив руки ко рту вместо рупора, он крикнул:

— Фредерик де Монморен, я уже один раз держал тебя в своей власти, но ты бежал; ты держал меня в своих руках, но я ускользнул из них, значит мы квиты!.. Чья возьмет? До свидания, Фредерик де Монморен!

— Негодяй! — донесся с яхты звучный и громкий голос.

Тогда Барбассон привстал в лодке и величественным жестом послал ему в свою очередь приветствие, сказав насмешливым тоном:

— Уильям Браун, предсмертное завещание полковника Бёрнса достигло своего назначения.

И, потрясая в воздухе бумагой, которую он так ловко похитил, Барбассон крикнул своим матросам:

— Налегай на весла, ребята! Дружней!

Сэр Уильям поднял дрожащую руку к груди и вытащил бумажник… он оказался пустым. Негодяй испустил крик бешенства, в котором ничего не было человеческого, и тяжело рухнул на песок.

Он солгал, чтобы провести Сердара: это признание Бёрнса было страшной уликой для него… Оно сообщало факт, который ставил не только его честь, но даже жизнь в зависимость от доброй воли тех, кого он оскорбил.

Дня четыре спустя авантюристы прибыли в Нухурмур, где их ждало ужасное известие.

V

КОГДА СЕРДАР И ЕГО СПУТНИКИ ВЗОБРАЛИСЬ на верхушку большого пика Велур, господствовавшего над отрогами всех окружающих гор, солнце находилось в зените, освещая во всем своем великолепии открывающийся перед ними ландшафт. Природа, залитая потоками солнца, казалась преисполненной такого величия и такой необыкновенной красоты, что при взгляде на нее даже человек с весьма прозаической натурой останавливался пораженный восторгом и ослепленный. Он чувствовал, как вокруг него звучат аккорды чудного гимна, который поэты называют гармонией природы. Когда перед вами открывается подобное зрелище, вы невольно испытываете жалость к некоторым художникам, которые стремятся идеализировать природу, как будто может существовать идеал красоты вне живой природы.

— Какой чудный день! — сказал Барбассон после нескольких минут молчаливого созерцания дивного пейзажа, выражая таким образом чувства всех своих спутников.

В ту же минуту Ауджали три раза воздал «salam» солнцу, став одним коленом на землю и протянув вперед хобот; затем, узнав издали озеро и очертания Нухурмура, он от радости испустил два довольно негромких, тихих для него крика, напоминающих звуки тромбона.

— Ну уж это, мой толстый дяденька, совсем не подходит ко всему окружающему, — сказал провансалец, — тебе следовало бы взять несколько уроков гармонии у твоего маленького соловья.

Все тотчас же двинулись в путь после шутки Барбассона, который никогда еще не был в таком хорошем настроении.

Сердар, имея на руках признание полковника Бёрнса, испытывал величайшую радость, потому что восстановление его чести умирающим избавляло его от несчастья всей его жизни. Ужасное обвинение полковника против Уильяма Брауна доказывало самым неоспоримым образом, что адъютант герцога Кембриджского не ограничился одним только преступлением, в котором обвинял Сердара, но торговал в течение многих лет, злоупотребляя своим положением, секретными бумагами, планами защиты и атаки адмиралтейства. Это на несколько минут омрачило радость авантюриста — всегда великодушный, он не мог не думать о детях и жене негодяя. Но решив, что все преступления Брауна не подлежат наказанию за давностью лет и что на этом основании он легко убедит заседание военного совета, чтобы в приговоре не было упомянуто имя виновного, Сердар успокоился, и ничто больше не смущало его.

Тем не менее, приближаясь к Нухурмуру, он, как бы по контрасту с красотой окружающей природы, почувствовал, что им снова овладевают мрачные мысли. Что случилось в пещерах? Какие новые сюрпризы ожидают его там? Затем он вспоминал, что найдет пустым обычное место бедного Барнета, так ужасно погибшего при столь ужасных обстоятельствах. Все это наполняло его душу самыми грустными предчувствиями.

— Что с вами, Сердар? Вот уже несколько часов, как веселое расположение духа покинуло вас.

— Я очень беспокоюсь, не случилось ли чего-нибудь во время нашего отсутствия, мой милый Барбассон!

— Ничего худого, Сердар, поверьте мне, а вы знаете, что предчувствия мои всегда сбываются. Смерть Барнета, например, — я могу сказать, что предвидел ее. А маневры Рам-Шудора — кто первый разгадал их? А Уильям Браун? Видите ли, когда я говорю, что есть что-то в воздухе, надо быть настороже, когда же я говорю, как сегодня, что ничего, положительно ничего нет, то можно плыть без боязни! Мы приедем и увидим, что Сами просто-напросто занимается приготовлением «popotte»,[28] а Нана-Сахиб тянет свою вечную гуку. Вот субъект, который поистине ведет жизнь ракушки.

— Хотелось бы, чтобы была твоя правда, — отвечал Сердар, который не мог сдержать улыбки, слушая тираду провансальца.

— Кстати о Нана, — продолжал последний, — надеюсь, он будет очень доволен предложением Ковинда-Шетти, который взялся свезти его на «Диане» на маленький остров около Пуло-Кондора, где у него, кажется, есть табачная плантация. Нана может там курить в свое удовольствие.

— Вряд ли принц согласится на это.

— А между тем придется. Надеюсь, он не претендует чтобы мы вечно охраняли его? При бедном Барнете жизнь во время вашего отсутствия была вполне сносной. Мы так хорошо понимали друг друга: две половины одного и того же лица, да! Но теперь, когда нет Пилада, не останется и Орест. Сколько слов я наговорил; вот посмеялся бы он, правда только двадцать четыре часа спустя… понимал-то он туго, не сразу. Но раз, бывало, поймет, так уж не остановится.