Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Большевики хотели застрелить мою сестру, но потом отпустили, и она повезла их на фронт. Погода была такая, что ни зги не видно было, и наши подводчики навезли большевиков прямо на 21, то есть Мимотинский и Морозовский полки. Наши, то есть белые, стали стрелять из пулеметов, и как только выскочит большевик из подводы, сразу падает убитый. Наш хуторской атаман Губарев скомандовал подводчикам в какую-то балку, но некоторые из подводчиков ускакали домой на хутор и говорили, что мою сестру убили и наших лошадей тоже побили.

Писал казак области Войска Донского Верхне-Донского округа станицы Краснокуцкой.

Ершов В.

Мои воспоминания с 1917 года

В 1917-м году в первых числах января, когда я жил в Ставрополе, мой отец приехал в отпуск с германского фронта. Через несколько дней отец получил с фронта письмо, чтобы он немедленно приезжал, ввиду того, что командира полка убили и на его место назначили отца. Отец стал собираться в дорогу и решил ехать после Нового года. Накануне Нового года приехал друг моего отца и рассказал, что на фронте солдаты бросили фронт, убивают командиров и т. п. Отец отложил отъезд, думая, что скоро все уладится, но на другой день стало еще хуже; на Николаевском проспекте стали оскорблять офицеров, срывать погоны, оплевывать их и даже убивать. Ворвались в губернаторский дом и убили всю семью губернатора.

В 8 часов вечера 7 января к нам постучали в дверь; я вышел, слышу, спрашивают: «Поручик Ершов дома?», – я говорю: «Дома», – позвал отца. Когда отец вышел и открыл дверь, то около нас стояло человек 10 солдат, один из них говорит: «Мы к Вам привели гостя». В это время из толпы выходит очень толстый господин и хочет войти в дом, отец его не пускает, говоря, что у меня не постоялый двор, и хотел закрыть дверь, в это время солдаты говорят: «Ну мы пойдем дальше, а Вы оставайтесь», – и ушли. Осталось только два человека, которые не дают закрыть дверь и нахально влезают в квартиру. Отец и его друг, которого фамилия Акулов, столкнули их с порожка и закрыли дверь; они стали ломиться. Мы все были свидетелями этой сцены. Мать сказала, что им теперь нельзя оставаться. Отец снял погоны, военные пуговицы, взял шапку и револьвер, и они ушли. Через несколько времени пришли солдаты с обыском, которых было человек 30. Когда они искали, то говорили, что если найдем, то на куски разорвем. И стерегли всю ночь.

Отец уехал в Новочеркасск и поступил добровольцем в Корниловский полк. Революция была в полном разгаре. В 1918-м году г<енерал> Шкуро взял Ставрополь, и отец приехал, но скоро большевики взяли его обратно, город. Но перед отступлением мы уехали в Екатеринодар, приехали обратно в октябре 1918 года, а в 1919 году большевики окончательно завоевали Россию. Я с ними жил 2 1/2 года, не учился, потому что Закон Божий отменили и вместо молитвы пели «Интернационал». В 1921 году 2-го февраля мы выехали из Ставрополя и на 1-й день Пасхи 1921 года въехали в Босфор у К<онстантино>поля. На Пасху 1924 года будет 2 года.

Свирин Л.

Мои воспоминания с 1917 года

Меня революция застала в городе Тифлисе вместе с моими родителями. Для меня, как мне казалось тогда, ничего плохого не произошло, но я отлично знал, что все стало сильно дорожать и каждый день слышалась стрельба по дезертирам. Вскоре пришли немцы, и отец решил ехать в Россию. Мы выехали не помню какого числа, но помню, что по дороге; мы ехали по Военно-Грузинской дороге, ведущей в город Владикавказ, нас хотели ограбить ингуши, но у нас был проводник, и они не стали нас грабить. Когда мы въехали во Владикавказ, там уже были большевики, и отец решил скорее ехать в город Моздок, где находилась армия Бичерахова, дравшаяся против большевиков.

Мы прожили одну неделю, и так как там узнали, что отец офицер, хотели его арестовать, но мы сейчас же бежали с каким-то маленьким обозом, ехавшим в город Моздок. Нас провожали ингуши, охранявшие наши вещи, но, доехав до межи, они нас дочиста обобрали, вещей своих мы и увидеть не смогли, так как подводы наши с вещами сразу после начала грабежа завернули и поехали во Владикавказ, а нас начали грабить оставшиеся с нами два человека, хорошо вооруженные; затем, дочиста обобрав и версты две прогнав нас пешком, нас, полураздетых, пустили на все четыре стороны. Пройдя версты три, мы пришли в станицу Вознесенскую, находящуюся в 25 верстах от Моздока. Здесь нас встретили хорошо, и на другой день мы поехали в Моздок. Здесь нам жилось не очень хорошо, вещей не было, денег также, жили впроголодь. Недели через две отец ушел на Кизлярский фронт, а мы, я, брат, маленькая сестра и мать, поехали в станицу Екатериноградскую. Вскоре отец к нам приехал, а через месяц бои были под самой станицей; бежать было некуда: вся Терская область была в кольце большевиков; еще неделя, и армия Бичерахова была разбита.

Большевики уже входили в станицу, но отца с нами не было. Он за день до прихода большевиков бежал за речку Малку (приток Терека) и жил в черном лесу с несколькими казаками. Для нас настали тяжелые дни, мы скучали и боялись за жизнь отца, да и надо было подумать о своем устройстве. Мама, чтобы ее не узнали, да и чтобы было чем жить, поступила в станичную школу сторожихой; нам дали комнату при школе, казаки знали нас хорошо, но не выдавали нас большевикам. Несколько раз отец к нам приходил по ночам, но с рассветом он уходил, а мы молили Бога, чтобы Он спас его от большевиков; но не все мы жили так, хоть бедно, боясь за жизнь отца и почти впроголодь, зато большевики нас не трогали. Мы с мамой работали, мыли полы, пилили и рубили дрова. Но в один день нашлись такие злые люди, которые выдали нас большевикам и заявили, что отец их тут же где-то живет. Явился к нам комиссар, который предлагал нам конфет и угрожал, только чтобы мы ему сказали, где наш отец, но мы хорошо знали, что они его хотят убить, и молчали, а маму поставили к стенке и угрожали убить ее, если она не скажет им, где отец, но она им ничего не сказала, и они после этого нас больше не трогали. Но не долго правили большевики: пришла <армия> Деникина, и мы видели бои под нашей станицей,