Любящие сестры - Элейн Гудж

– А куда мы поедем?

Это «мы» очень ободрило Энни.

Она задумалась, но так и не нашлась, что ответить. Вероятно, ей с самого начала не надо было планировать каждый шаг так детально. Все решится само собой, когда придет время действовать.

– На автобусе. – Это было лучшее, что ей удалось придумать. – Прошу тебя, скорее, надо уехать, прежде чем… чем он проснется!

Заметив, что сестренка встревожена и испугана, Энни обняла ее.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Вот увидишь, как все отлично устроится. У нас будет столько приключений!

Для нее самой эти приключения равнялись удовольствию спуститься в бочке с Ниагарского водопада.

Прежде всего надо добраться до автостанции. Она даже не представляла, где это находится. Ну ладно, что-нибудь придумаем.

– А деньги у нас есть? – Лорел была уже на ногах, стаскивая через голову ночную сорочку. – Нам же придется покупать билеты.

Энни об этом не подумала. Ей не удастся заложить ожерелье и серьги до утра, когда откроются магазины. А к этому времени ей хотелось быть уже за тридевять земель от Бель Жардэн.

Но тут снова раздался звонкий голосок младшей сестры:

– У меня есть деньги, Энни. Почти сто долларов. Помнишь, Муся устраивала званый вечер на Рождество и мистер Оливер сказал, что потерял бумажник со всеми своими деньгами? Ну, я нашла его под диваном… через неделю. – Она смутилась. – Я знаю, что надо было сказать тебе, но… – Ее голосок умолк.

– Лори! Ты ведь не взяла его себе, нет?

Краска проступила на бледных щеках девочки.

– Конечно, нет! Я просто не стала говорить тебе, сколько он дал мне в награду. Мне хотелось на эти деньги купить тебе подарок ко дню рождения. А потом Муся… – Она перестала застегивать пуговки на блузке. – Энни, ты сердишься на меня?

Энни снова обняла ее с чувством облегчения:

– Умрешь с тобой, Лори! Одевайся скорее, или мы никогда в жизни не выберемся отсюда.

Лорел посмотрела на старшую сестру долгим взглядом. Казалось, ее обременяла ноша, которая чересчур тяжела для одиннадцатилетней девочки.

– Это из-за… из-за Вэла, да? – прошептала она. – Он что-то натворил?

Она никогда не называла его папой или хотя бы отцом. Только Вэл, с тех пор, как начала говорить. Энни кивнула, чувствуя, как сжалось все внутри. Перед самым выходом Лорел робко прошептала:

– Энни, а можно взять «бай-бай»? – Так она называла свое детское байковое одеяло, свалявшееся и поношенное от тысячи стирок. Она стеснялась признаваться в том, что до сих пор спит под ним, в ее-то возрасте, но Энни понимала, как много значит для нее это «бай-бай».

– Конечно, – отозвалась она.

И уже у самой входной двери Энни вспомнила еще одну вещь – Мусин «Оскар». Его ни в коем случае нельзя оставлять. Но необходимость вернуться за ним в ту комнату приводила ее в ужас. А вдруг Вэл очнулся и снова попытается напасть на нее? И все-таки она не может уйти, бросив единственную вещь, которой дорожила мать.

– Подожди меня здесь, – прошептала она. Сердце до боли стучало по ребрам, когда Энни вновь появилась в гостиной. Она подняла статуэтку, валявшуюся на ковре, и быстро отвела взгляд от неподвижной фигуры на кушетке.

Вернувшись к сестренке, сразу заметила, что глаза ее вдруг начали наполняться ужасом. Энни взглянула на статуэтку, освещенную тусклым светом лампочки над крыльцом, и увидела, что блестящая подставка испачкана кровью. О Господи!

Без единого слова, с побледневшим как мел лицом и огромными, ставшими вдруг совсем черными глазами, Лорел взяла у Энни статуэтку и вытерла своим драгоценным «бай-бай». Затем отдала назад, и Энни сунула ее в переполненную сумку. Взглянув в доверчивые глаза младшей сестры, Энни преисполнилась решимости распахнуть дверь.

Прошло несколько минут, прежде чем они, миновав в темноте длинную, закругляющуюся подъездную аллею, добрались до резных чугунных ворот. Энни обернулась и последний раз взглянула на Бель Жардэн. В неярком сиянии ущербной луны дом вставал огромным белым утесом над волнующимся морем жимолости, олеандров и гибискуса. Над пальмами, обрамляющими подъездную аллею, угадывались первые молочно-белые полосы рассвета, уже тронувшие черепицу на кровле. Энни отвернулась и поспешила за ворота.

Тяжелая сумка оттягивала руку, Мусин «Оскар» твердым выступом задевал за ногу. Внезапно решимость Энни ослабла. Господи, куда ее несет! И что она будет там делать? А вдруг телефон в будке на станции не работает и нельзя будет вызвать такси?

Но словно невидимая рука ласково подтолкнула ее вперед. И хрипловатый родной голос произнес: «Когда уходишь навсегда, не теряй времени на завязывание шнурков».

Она резко выпрямилась и, сразу ощутив, что сумка стала легче, ускорила шаг. Рука Лорел, которую она взяла своей вспотевшей ладонью, была прохладна и суха. Биение сердца отдавалось в ушах. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой испуганной и растерянной. Но самое трудное – это обмануть Лорел, уверяя, что она в точности знает, куда идти и нисколько не волнуется. А ведь сейчас это, кажется, важнее всего на свете.

– Ты не забыла надеть носки? – строго спросила она сестренку, которая покорно трусила рядом, прижимая к себе старенькое детское одеяльце, выпачканное кровью ее отца. Бледное золотоволосое существо в розовых штанах и кофточке с пышными рукавами. – Без носков ты мигом набьешь себе мозоли, а нам еще много придется ходить.

2

Нью-Йорк

Лорел отодвинула сосиску на край тарелки. Может, если накрыть ее тостом, Энни не заметит? Уж очень не хочется опять выслушивать нотацию по поводу того, что она такая худая. А если заставить себя съесть еще один кусок, то ее просто стошнит.

В конце концов лучше бы на себя посмотрела! Ее зеленый кашемировый свитер висит на ней, как на вешалке. С такими впалыми щеками и коричневыми кругами возле глаз она могла бы сойти за скелет. Почему бы ей не заказать сосиску для себя? У нее такой голодный вид, будто она готова подобрать любую крошку, упавшую на стол. Только и говорит о том, что надо беречь каждый пенни. Это чтобы хватило на квартиру. А где ее искать, эту квартиру? Они уже две недели в Нью-Йорке и все никак не выберутся из прокуренной темной комнатушки в Аллертоне. Но Лорел до сих пор верит, что Энни все может устроить. А если не может? А вдруг она вообще не выдержит такой жизни и заболеет?

В начале девятьсот семьдесят долларов, вырученные за Мусины драгоценности, казались несметным сокровищем. Но теперь от него остались жалкие крохи. Здесь ужасно все дорого стоит. Энни не признается, что они на грани полной нищеты. Но Лорел заметила, какое беспокойное у нее было лицо, когда вчера вечером она считала оставшиеся деньги. Лорел вспомнила это теперь, видя, как Энни откусывает от своего тоста самые маленькие кусочки, чтобы растянуть его подольше, и запивает большими глотками чая.