Любящие сестры - Элейн Гудж

Приняв эту бессильную ярость за печаль, он прижал ее к себе, бесцеремонно похлопывая по спине, будто из желания приободрить.

– Да, я тоже очень тоскую по ней, – забормотал он. Она попыталась освободиться, но он только крепче сжал руки. Это была уже не просто ласка, а объятия. Он гладил ей спину ниже талии, ее бедро. Грубая щека прижалась к ее лицу, горячее, усилившееся дыхание обдавало ухо.

Ее стало тошнить.

Высвободив руки, она изо всех сил пихнула его и вскочила. Во рту появился металлический привкус. Показалось, что ее на самом деле сейчас вырвет.

– Извини, я должна почистить зубы, – процедила она первое пришедшее в голову.

Затем кинулась в ванную и заперла дверь на задвижку. Наполнив ванну, целый час просидела в горячей воде, пока пальцы на ногах не стали напоминать вымоченные изюмины.

Когда она возвратилась в комнату, Вэла там не было. И сегодня весь день она старалась не попадаться ему на глаза. Но теперь он вернулся, и, если ему вздумается снова забраться к ней в комнату, запертая дверь его не остановит.

И словно в продолжение ее мысли Энни услышала звук хлопнувшей входной двери и вслед за тем шаги по плитам фойе. Она затаила дыхание и сидела так до тех пор, пока перед глазами не поплыли красные пятна.

Теперь звук шагов послышался на лестнице: тяжелые, размеренные, но чуткие, как у человека, обученного восточным приемам нападения. У самой двери в ее комнату шаги замедлились… утихли совсем. Она не сомневалась, он слышит, как безумно колотится ее сердце.

Прошла целая вечность. Затем шаги стали удаляться и, заглушенные ковром, постепенно затихли в дальнем конце коридора, где располагались его апартаменты.

Дыхание ее прорвалось неистовыми глотками, так что закружилась голова. Жар и слабость охватили все тело, словно в приступе лихорадки. Кожа покрылась испариной. Хорошо бы сейчас поплавать. Бассейн – прохладный, успокаивающий – вот что ей сейчас нужно. Но сначала надо выждать, пока не будет полной уверенности, что он лег в постель.

Наконец она выскользнула за дверь, накинув ночной халат, пересекла на цыпочках темный холл и быстро пошла по толстому ковру к узкой лесенке для слуг, которая привела в кухню, затем на внутреннее крыльцо и дальше, во внутренний дворик.

Проходя мимо полуоткрытой двери в комнату Лорел, Энни, чуть помедлив, скользнула внутрь. Младшая сестренка, спящая на спине с изящно сложенными поверх одеяла маленькими руками, напомнила ей репродукцию, которую в прошлом году показывал в классе учитель рисования мистер Хоник. Это была знаменитая картина Милле. Утонувшая Офелия плывет по реке, запрокинув к небу неподвижное бледное лицо, и длинные золотые волосы струятся вслед за ней, словно стебли водяной элодеи.

У Энни даже сердце зашлось от внезапной тревоги. Едва сообразив, что делает, она кинулась к кровати, напряженно прислушиваясь к дыханию спящей.

Конечно, та дышала. Но так слабо, словно бриз, проникающий через открытые окна. Энни немного успокоилась. Не бойся, Лори, я тебя никому не отдам. Я сама буду заботиться о тебе.

В этот миг на нее с неожиданной силой нахлынули воспоминания о том случае, когда Лорел, не более двух лет от роду, заболела скарлатиной. О, этого нельзя забыть до конца жизни! Заглянув в колыбель, Энни обнаружила, что девочка задыхается, ловя воздух широко открытым ртом. Лицо ее было пунцового цвета, крошечные ручки беспокойно метались по одеялу. Энни было около восьми лет, и она до смерти перепугалась. Схватив ребенка, кинулась бежать через весь дом, призывая мать. Дыхание толчками вырывалось из хрупкой грудки Лорел, приводя Энни в отчаяние ужасным хрипящим звуком. Как ни мала была сестренка, она все же оказалась чересчур тяжелой ношей для Энни, которая едва удерживала ее своими детскими руками.

Наконец она нашла Мусю на диване в гостиной в полном бесчувствии, вымотанную, как решила Энни, бессонной ночью у постели больной Лорел, и пустая бутылка из-под бренди стояла возле нее на журнальном столике. Рыдая, Энни трясла и била ее, кричала в уши, пытаясь разбудить. Но Муся не подавала признаков жизни. В доме больше не было ни души. У Бониты как раз был выходной, Вэл тоже куда-то умчался. В полной безнадежности Энни думала: «Я еще маленькая, я не могу сама спасти Лори!» Но в голове уже звучал требовательный голос – действуй!

Она вспомнила, что давным-давно, когда у нее самой был сильный кашель и хрипы в груди, Муся устроила ей парную баню, и после этого ей стало гораздо легче.

Энни притащила малышку в ванную комнату матери и открыла кран с горячей водой. Положив ее к себе на колени лицом вниз, принялась шлепать по спине, моля Бога, чтобы таким образом из девочки выскочило то, что ее душило. Ничего подобного, конечно, не произошло, но пар быстро наполнил комнату, и постепенно дыхание Лорел стало спокойнее, а пугающий багровый цвет лица исчез. Вслед за этим последовал сокрушительный кашель и плач. Девочке стало лучше, это совершенно точно! По лицу Энни текли горячие струйки – она думала, от пара. Но тут же поняла – это слезы.

И еще одну вещь она поняла в тот день – что истинной матерью Лорел Бог призвал быть именно ее, Энни, и всю жизнь заботиться о младшей сестре и оберегать ее.

Она нагнулась над постелью Лорел и поцеловала сухой прохладный лобик. Ее всегда немножко удивляло, что Лорел никогда не потеет, даже в самые жаркие дни. От нее всегда исходил свежий детский запах, словно от маленькой связки высушенных цветов, завернутых в марлю, которые Бонита кладет между простынями в бельевом шкафу.

Сама Энни потлива до безобразия. На уроках физкультуры при игре в баскетбол к ее великому смущению футболка прилипала к спине уже через две минуты после начала. На контрольных, особенно по математике, ладони становились совсем мокрыми, а в туфлях чавкало, будто в болоте.

Когда она училась в четвертом классе, был праздник, и все должны были взяться за руки и петь «Прекрасный край Америка». Джойс Леонарди бросил ее руку с отвращением и заныл: «У нее руки, как лягушки!»

У нее и сейчас совсем мокрые ладони. Она по привычке запустила пальцы в волосы и сразу вспомнила, что остриглась. На прошлой неделе она обрезала их Мусиными портновскими ножницами и все никак не могла привыкнуть, что длинных волос у нее больше нет. Впрочем, это нисколько не огорчало. Наоборот, глядя на темную груду, упавшую к ногам, она почувствовала облегчение, будто сбросила старую кожу и освободила дорогу новой Энни – сильной, смелой, прекрасной.

Возле стеклянных дверей террасы, ведущих во дворик, в больших терракотовых кадках стояли карликовые пальмы, отбрасывая при лунном свете кинжально-острые тени на плиты пола. Выйдя в сухую прохладу сентябрьской ночи, Энни направилась к бассейну, поблескивающему в темноте. Гладкая поверхность мерцала искрами оранжевых огоньков, отраженных от электрических китайских фонариков.