Беглый в Гаване 2 (СИ) - АЗК

Она сделала паузу и добавила:

— Назовите фонд «Долголетие».

В комнате повисла тишина. Даже Вальтер чуть приподнял бровь.

Генерал посмотрел на неё внимательно.

— Почему?

Кора ответила просто:

— Потому что это и есть ваша настоящая цель. Вы хотите, чтобы ваши технологии, ваши действия, даже эти марки — работали «на жизнь», а не просто на выгоду. Потому что вы спасли меня — не ради выгоды, а потому что мой Вальтер ваш друг, как человек, который заставил меня поверить, что можно дольше жить. Вот и пусть весь этот проект будет об этом.

Генерал не ответил сразу. Он встал, прошёл к окну, посмотрел на склон, где вечернее солнце касалось макушек сосен.

Потом обернулся и сказал тихо:

— Кора, ты большая умница. Пусть будет «Фонд Долголетие».

Вальтер улыбнулся:

— Звучит надёжно, даже слишком, можно сказать поэтично. И, что немаловажно, звучит как логотип ювелирного бренда. Да и для банка — в самый раз.

— А так и будет, — отозвался генерал. — Только это будет НАШ бренд. Независимый.

Вальтер посмотрел на генерала, на Кору, потом перевёл взгляд на лежащую на столе золотую марку, блеснувшую в луче света.

Слова будто сами всплыли в голове:

— Начало положено.

Глава 10

— Тогда предлагаю не откладывать, — деловито сказал Вальтер. — В понедельник мы прямо утром пойдём в банк и начнём подготовку документов. У меня есть знакомый нотариус и хорошая юридическая контора, что поможет с оформлением. Уже к концу недели фонд может быть зарегистрирован официально.

Генерал, сидевший в кресле у камина, отставил недопитую чашку с кофе и покачал головой:

— Нет, Вальтер. Сделаем иначе.

Он посмотрел прямо.

— Зарегистрируй фонд на себя. Полностью. На первом этапе — ты будешь единственным учредителем и распорядителем. А позже… позже мы аккуратно введём в состав ещё двух человек. Меня — под другим именем, и одного моего коллегу. Он будет работать в тени, но его вклад будет основополагающим. И ещё… Коралина. Но под новой фамилией, после того как она официально «умрёт» в хосписе.

Вальтер задумался.

— Это допустимо. Если правильно оформить устав, то можно предусмотреть переходные схемы владения и права подписи. Но ты уверен, что это безопаснее?

— Абсолютно. Не стоит показываться раньше времени. Пусть всё идёт как будто по местной инициативе. А значит — никакой бюрократии извне и как следствие — меньше внимания.

Генерал потянулся к кожаной сумке, что стояла рядом. Открыл её. На дне блеснули солнечные отсветы.

Он достал аккуратно запечатанный чехол и положил на стол перед Вальтером:

— Здесь десять крюгеррандов и десять тысяч долларов. Этого должно хватить на старт: юридические расходы, аренду офиса, открытие счета, первые сделки.

Вальтер поднял бровь:

— Ты серьёзно?

— Я не играю в долгую ради шутки, — спокойно сказал генерал. — И не люблю начинать с пустыми руками.

Коралина, молча наблюдавшая за разговором, подошла ближе.

Положила ладонь на руку Вальтера и тихо сказала:

— Мы делаем это не только для себя. Ты знаешь.

Он кивнул.

Потом посмотрел на генерала с лёгкой улыбкой:

— Ну что ж… Добро пожаловать в мир швейцарской бюрократии Тино.

Тот хмыкнул:

— А ты — в мир подпольного светлого будущего, мой друг.

После этих слов, генерал собрал все свои вещи и вышел на крыльцо шале, прислонился к перилам, закурил свою любимую гаванскую сигару. Сквозь дым, он смотрел в сторону долины, где медленно проплывали облака, и подумал:

Пусть побудут вдвоём. Они это заслужили.

Внутри автомастерской стояла прохлада — пальмовые листья на крыше и водоросли в стенах создавали идеальную теплоизоляцию. Ремботы работали бесшумно, их манипуляторы ловко и почти ласково касались деталей старой машины, будто раскручивали древний механизм времени. Искры не было — резка велась лазером, наплывы металла снимались с точностью до микрона.

Мы с генералом сидели в старых креслах, обтянутых плотной парусиной, что перекочевали сюда с террасы. Вместо стола — ящик, сверху — металлический поднос с двумя стаканами воды, коробкой сигар и пепельницей, из которой поднимался тонкий дым.

Наверняка многим известно выражение из английского языка: «There are three things you can watch forever: fire, water, and other people working», в приблизительном переводе означавшее: «Бесконечно можно смотреть на три вещи: горящий огонь, бегущую воду и на то, как работает другой человек».

Вот и сейчас, я вместе с генералом предавался созерцанию, ведя с ним великосветскую беседу через нейроинтерфейс:

— Филипп Иванович, ты понял, что нам подкинула Коралина? Этот фонд — это же не только легальный канал финансов…

— Костя, это больше, чем канал. Это воронка. Вербовочная база под прикрытием борьбы за здоровье и долголетие. Мы можем выходить на самых разных людей, из самых разных стран и сословий — через медицину, через защиту, через заботу. К тебе не придут за деньги. К тебе придут — за шанс пожить дольше.

Я кивнул, глядя, как один из ботов аккуратно выправляет раму, придавая ей заводскую геометрию.

— Представь себе вдовца в Лондоне, который готов вложить полмиллиона только ради доступа к препаратам для своих детей. Или шейха, который хочет, чтобы его внук никогда не заболел тем, что унесло его жену. Или женщину в Вашингтоне, пережившую рак, которая продаст всё за профилактику для дочери.

Генерал не сразу ответил. Потом мысленно усмехнулся:

— Это даже не сеть. Это религия. Только вместо икон — пробирки и алгоритмы. Вместо обетов — донорские взносы и результаты анализов.

— А мы — не пророки, нет. Мы всего лишь…

— Смотрители. Хранители знаний и доступа. Это опасно, Костя. Очень опасно. Но и нужно. Иначе они всё заполонят — те, кто ставит прибыль выше жизни.

Один из ремботов замер на мгновение, проверяя симметрию задней арки. Генерал, словно проснувшись, снова вышел на связь:

— Главное — не потерять контроль. Ни над фондом. Ни над собой. А Коралина… она заслужила. Её интуиция — это как разведка боем. Только мирная.

— Согласен. И знаешь… когда всё это закончится — если закончится — может, именно этот фонд и останется о нас как память.

— Живые люди — лучший результат, Костя.

Мы оба замолчали. Машина заискрилась — боты начали подбирать шов к шву, будто вшивая в кузов новое дыхание. А за окном мастерской уже начинал наливаться вечер. И тут ремботы резко прекратив работы прикинулись ветошью.

Наши женщины пришли не поодиночке. Это была явно координированная акция, в лучших традициях партизанских вылазок.

Сначала по каналу «Птички» пришёл странный сигнал тревоги — короткий, но резкий, как щелчок тапка по кафелю. Потом картинка с камеры «Мухи», которая была на позиуии перед мастерской: Жанна Михайловна шла первой, в светлом платье с орнаментом, и с абсолютной решимостью на лице, достойной кисти Франца Винтерхальтера или Маковского.

За ней Инна, в строгой домашней юбке и яркой футболке. Лицо её светилось упрямством.

А следом — Мариана, кубинка с кухни нашего центра, тащившая поднос с кастрюлей супа и громким возгласом на испанском:

— ¡A comer, carajo! — Есть, чёрт побери!

«Муха’у ворот мастерской получила приказ от „Птички“ не вмешиваться. Искусственный интеллект 'Друга», рассудив, что угроза безопасности минимальна, решил не вмешиваться в социальные эксперименты земных людей.

Дверь резко распахнулась. Генерал и я синхронно обернулись — и оба чуть не поперхнулись глотком кофе. Жанна Михайловна не стала тянуть.

— Филипп Иванович! — тон был командирским. — Что вы тут устроили⁈ Который день, в автомастерской, ночью, среди искр и дыма! Без окон, без вентиляции, и без горячего!

Я приподнялся, но Инна уже подошла и строго посмотрела мне в глаза.

— Тебя дома не было которую ночь подряд. На связь не вышел. Я думала, ты опять на службе. Или попал в переделку. А ты здесь — чинишь свои железяки!