Порог - Рой Олег

– Да, ваше святейшество, – не моргнув глазом, бойко ответил Бизанкур. – Вовремя рассказать нужную сказку. Попросту всех обмануть.

– Браво! – одобрил Климент. – И?..

– Индульгенции – это цыплятки на птичьей ферме, – продолжал Жан-Жак. – Стоят они не столь дорого, зато их много и требуются они теперь каждому.

– Да, мой мальчик! – расхохотался папа. – Ты понял! Раз уж они верят, будто эта бумажка спасет их грешные никчемные душонки, этим надо пользоваться, коли ты не дурак.

Бизанкур дураком не был.

Конечно, он понимал, что еще слишком юн и неопытен для того, чтобы самостоятельно вершить подобные дела, и то, сколь повезло ему на влиятельного родственника, который к тому же был поддержан силами, многократно превосходившие обычные человеческие.

Конечно же папа в самый разгар эпидемии находился далеко от Ватикана, запершись с горсточкой приближенных к нему людей в Авиньоне, своей резиденции, надежной, как крепость. При нем неотлучно находился его личный врач, великий Ги де Шолиак, предписания которого он соблюдал неукоснительно. Опасность заражения была весьма велика, и поэтому Климент не расставался с платком, который держал все время прижатым к лицу, дыша исключительно через него, куда бы он ни ходил, и периодически сжигал оную тряпицу, вынимая из особых сундуков все новые, не тронутые заразой аккуратные белые квадратики ткани.

– Помнишь, дорогой мой племянник, что говорил я тебе в самом начале относительно чистоты тела и одежды? – напоминал он Жан-Жаку, а вслед за ним и туповатый Фернан Пико внимал ему, разинув рот и поражаясь его дальновидности. – Вот поэтому вы теперь и живы, и будете живы и впредь, если прислушаетесь к голосу разума, а сейчас этих голосов только два – мой и мэтра де Шолиака.

Кроме того, справа и слева от собственной персоны папа держал две постоянно горящие жаровни, огонь в которых поддерживали Жан-Жак де Бизанкур и Фернан Пико, а в их отсутствие – доверенные люди. Это тоже было предписанием врача.

– Жар огня, – назидательно говорил он, – не даст блохам, разносящим болезнь, размножаться.

Кроме того, прожаривались и перемены одежды, которая висела в непосредственной близости от жаровен. Жан-Жак и Фернан следили, чтобы обувь не скукожилась, а одежда не сгорела.

– Хотите остаться в живых, – довольно жестко говорил папа, – учитесь терпеть временные неудобства годами, и терпеть кажущиеся лишения, на самом деле преумножая доход свой и сохраняя жизнь свою. А лишитесь жизни, так и никакой доход станет вам не нужен.

В свое время Авиньон был выкуплен папой у неаполитанской королевы за восемьдесят тысяч флоринов. Теперь доход исчислялся миллионами.

Из опасения заразиться монахи не выходили за стены монастырей, и паломники, кишащие вокруг наподобие чумных бацилл, складывали дары прямо возле ворот. По ночам, окуривая себя дымом и обмотав рот тряпками, монахи, словно воры в ночи, растаскивали сокровища по своим норам.

Давным-давно уже Ги де Шолиак придумал защитную маску, которую мы знаем как маску «чумного доктора». «Клювы» эти заполнялись ароматическими травами, дабы отравленный заразой воздух не проникал в легкие. И вот в одну из ночей Жан-Жак и Фернан, надев чумные маски, вышли на «сумеречную охоту» за данью…

* * *

– Эх, хорошо бы и себе сегодня пригрести денежек, – раздался глуховатый, искаженный маской голос Фернана.

– Тебе мало? – усмехнулся Жан-Жак де Бизанкур, пробираясь к выходу узким коридором и отряхивая рукав, выпачканный известкой со стены. – Ты уж который раз таскаешь.

– А тебе жалко? – парировал Пико. – Не свои же отдаешь… Да кто их вообще считает теперь?!

– Представь, считают, – возразил протеже Климента Шестого. – Конечно, до казны не все добирается, но ты давай там не усердствуй. А то твой сундучок лопнет.

– Откуда знаешь про сундучок? – вскинулся Фернан.

– Я все знаю… – посмеивался Бизанкур. – Да не трясись ты, не нужен он мне. И не рассказывал я никому. Ты сам, как дурак, треплешь налево и направо, что купишь себе домик, как только закончится чума. Ну, скажешь, не дурак? Откуда это у служки вроде тебя деньги на домик?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

– А наследство! – защищался тот.

– Да-да, конечно, наследство у сироты, который, как всем известно, с детства приживается при дворе папы, – расхохотался Жан-Жак. – Ну-ну. Как бы тебе с твоими куриными мозгами не загреметь на дознание к святой инквизиции.

– Да что я тебе сделал?! – взвыл обезумевший от ужаса Фернан.

– Тихо! – прикрикнул Бизанкур. – Дурак и есть – шуток не понимаешь. Факел держи ровнее, смола с него чуть мне на плащ не капнула, а она горит, между прочим… Разуй глаза! Нужно мне больно сдавать тебя инквизиции, какой мне с этого прок… Ладно, так и быть, отвернусь я, когда начнем носить то, что нам грешники пожаловали. Ты только запахнись поплотнее – смотри, у тебя вон шея голая. И руки.

– Да жарко же, – пробурчал Фернан.

– Дурак, – в который раз бросил Бизанкур.

Фернан засуетился, наматывая вокруг шеи ткань и одергивая рукава. Факелы шипели и роняли тягучие горящие смоляные слюни, отбрасывая тени на стены коридора.

Ночь снаружи встретила духотой и беспорядочной суетой; позвякивал металл – не оружие, а серебряные и золотые кубки, посуда. Шуршали цепочки и ожерелья, сыпались монеты. Кто-то причитал, повизгивая: «Нет у меня, нет у меня золота, возьмите серебряное блюдо, молю, святой отец!» И святые отцы, отворачиваясь и дыша в свои тряпки, совали в протянутые руки свернутые в трубочки индульгенции – «лекарство» от чумы.

Окружая стену дворца, горела цепочка костров, олицетворяя защиту от заразы и символизируя заградительный барьер. – Интересно, в самом ли деле огонь так очищает, – глядя на пламя, задумчиво произнес Фернан.

– Давай проверим, а? – невинно предложил Бизанкур.

– Как это? – не понял Пико.

– Ну, давай ты спросишь у святой инквизиции, – пояснил тот и расхохотался, потому что Фернан тут же испуганно прянул в сторону. – Вон пожгли же евреев в Венеции за пособничество дьяволу. Помогло венецианцам это исцелиться?..

– Злой ты человек, – укоризненно сказал ему Пико.

– А кто первый на евреев наехал? – резонно возразил ему Жан-Жак. – Груши он сушеные украл, подумаешь. Был бы я злым, давно бы рассказал все о твоих делишках.

– А вот интересно, – сощурился Фернан. – Разве ты сам не взял ни одной монетки? Неужто тебе не хочется?

– Нет, – равнодушно отвечал Жан-Жак. – На что они мне. Живу я не бедно, как и ты, впрочем. За обучение мое, как и за твое, кстати, платит его святейшество. Нас лечит лучший во всей стране лекарь. Чего мне еще хотеть? А если вздумается мне странствовать, я сомневаюсь, что у меня будут препятствия.

– Да, конечно, ты у папы любимчик… – плаксиво протянул Фернан. – И всякая прихоть твоя будет тебе сразу на блюдечке.

– Да что ты разнылся, лучше бы на учение так налегал, как на нытье! – фыркнул Бизанкур. – Или иди вон, прибери то добро, да пойдем, не стой столбом.

Монахи сновали с небольшими тележками между двором и дверьми, сноровисто утаскивая дары прихожан. Внимание Жан-Жака привлекла груда тканей, сверху которой лежали книги в кожаных переплетах. Он внимательно рассматривал переплеты и бережно складывал книги обратно – таблицы короля Кастильского, труды Аврелия Виктора, – он их уже читал, а информацию всегда схватывал быстро.

На глаза ему попалась некая продолговатая металлическая трубочка, по бокам украшенная кистями. Присмотревшись, Бизанкур понял, что один конец можно отвинтить, хотя скреплен он был красной сургучной печатью.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Не яд ли там спрятан? – в сомнениях пробормотал молодой человек.

Спустя мгновение он понял, что для яда вместилище великовато, и, легко сломав сургуч и открутив головку трубочки, потряс ею. В ладонь ему выпал аккуратно свернутый свиток.

– Ого, – тихо присвистнул Жан-Жак, развернув свиток и мельком пробежав по тексту взглядом.

Коротко оглянувшись по сторонам, он быстро вернул манускрипт в футляр, завинтил и спрятал находку в рукав —