Ведьма, мы-же-на-ты! - Надежда Николаевна Мамаева

влюбились друг в друга… Но злая завистница мгла захотела разлучить их и ослепила крылатого. Сгинул он в бездне… А луна, не найдя суженого, попросила ветер и волков разыскать его.

И вот минули тысячелетия. Прах дракона уже давно развеян по ущелью, а ветры все свищут, и волки воют, прося у луны прощения, что не смогли найти ее суженого.

Многие считают, что эта легенда о красивой и несчастной любви. Но, как по мне, она о холодной расчетливой злобе. Такая куда опаснее, чем вспышка ярости. Это я как потомственная черная ведьма говорю. И да, я всегда старалась быть последовательной. Особенно в вопросах мести и пакостей. Очень старалась… Но получалось редко. Вот и сегодня с пепельным вышла осечка.

Вторя моим мыслям, ветер в распахнутом окне танцевал с легкой шторой, шептал свои древние заклинания. А я любовалась темными мазками мрака на черном фоне леса и холмов.

Вдруг среди оттенков тьмы я заметила едва уловимое движение: из кустов появилась лиса. Ее рыжая шубка сияла в лунном свете, как огонь среди углей. Она трусила, держа в зубах что-то пестрое.

Добежав до дверей дома, рыжая аккуратно положила свою добычу прямо на порог, рядом с… тыквой?! Еще одной!

Не знаю, чего было во мне больше – удивления или возмущения. Но они с лихвой вытеснили усталость, так что я опрометью кинулась на улицу, чтобы обнаружить на крыльце селезня и… да, тыкву. К последней была прикреплена записка, нацарапанная корявым почерком: «Нужно зелье от грудной жабы. Аптекарь, сволочь, деньги выдрал, а лекарство не помогает. Вся надежда на вас, госпожа ведьма».

Лиса, которую я застукала за жертво… в смысле уткоприношением, замерла с поднятой лапой и склонила голову набок, точно собака.

– Да эти горожане что, совсем страх потеряли?! – поделилась я с рыжей. – И что мне с этой бокастой тыквиной делать?

Та, на мгновение замерев, опустила лапу и… согласно кивнула.

А я же села на порог и подперла подбородок кулаком, задумавшись.

Лисица же помялась-помялась на месте да и сделала шаг ко мне. Потом еще и еще… Я сама не заметила, в какой момент плутовка оказалась рядом с моим коленом, а я запустила руки в густую пушистую шерсть и начала почесывать рыжую промеж ушей, а та блаженно фыркать.

Небо, вызвездившееся над нами, обещало ясную погоду и холод, но пока было лишь немного зябко. А свежий воздух сделал то, перед чем оказалась бессильна постель. Мои глаза начали закрываться и… В тот момент ладонь соскользнула на пушистую шею, и там я ощутила даже не веревку – нить из файриса. Та была тонкой, как шелк, и прочной, как канат. Дорогая, зараза. У отца была такая удавка, и называлась она «милость повелителя». А еще подобные использовали браконьеры. Жертва, попавшая в силок, начинала метаться, тем затягивая петлю, и в конце концов умирала либо от удушения, либо, что чаще, перерезала себе горло струной, что была не толще волоса.

Резерв только-только начал восстанавливаться, и магии там была малая толика. Но я призвала ее и, сжав между пальцами нить, сожгла ее. Та вспыхнула снопом искр, которые тут же опали.

Рыжая же вдруг вскинулась, вскочила на лапы и уставилась на меня. А затем порывисто лизнула руки, развернулась, махнув хвостом, и задала деру.

«Вот ведь хитрюга! Добилась от меня того, что ей надо было», – восхитилась я рыжей. Подумалось, что, раз она теперь совсем освободилась, больше я ее не увижу. А лучше бы мне не видеть тыкв! Ибо достали уже!

Потому-то я из вредности и не закатила очередную в дом. Записку, впрочем, взяла. И селезня тоже. И когда я вновь поднялась к себе, то заметила, что телепортационная шкатулка слабо светилась, – значит, пришел ответ от отца. Так скоро?

Я откинула крышку артефакта и обнаружила коротенькую записку: «Если эта сволочь намекает на расторжение брачных клятв, то ни в коем случае не ведись, доча! Это чистой воды развод!»

«Значит, отец еще не все проблемы решил и какие-то из них еще подсчитывает, суммирует, делит и ставит на них надгробные крестики», – поняла я суть папиного наставления.

И я решила для себя, что пока поживу в браке, даже если муж против…

А затем наконец я смогла познать народную мудрость: хорошо смеется тот, кто смеется в постельке. С ней и заснула. А проснулась уже ближе к полудню, осознав, что утро вечера может быть как му… так и просто дряннее.

Я чувствовала себя разбитой, уставшей и завидовала вампирам, которые могут спать в своих гробах до заката. Но, увы, мне, смертной…

Да и залеживаться было некогда: нужно было проверить одного пепельного. Выжил ли он? И если да, то в целом или из ума?

А еще стоило приготовить завтрак и плотно поесть. Потому как начавший восстанавливаться резерв требовал еды. И побольше.

Глава 5

Вот только, спустившись на кухню, я с прискорбием вспомнила, что из продуктов у меня лишь тыква и селезень. Ошпаривать, ощипывать, палить, потрошить, а потом, собственно, готовить птицу – на такой подвиг я пока была не способна.

А вот приготовить кашу из последних моих сил и тыквы – да.

Так что я аккуратно разрезала самую маленькую, очистила от кожуры, измельчила. Бросила маленькие оранжевые кусочки в котел, на дне которого уже скворчало масло. Добавила щепотку корицы и мускатного ореха. Они враз наполнили воздух ароматом осеннего леса.

Пока каша медленно томилась на огне, я добавила остатки молока и меда, чтобы придать сладости. Так что в итоге каша получилась нежной, как первый снег, и вкусной. И я даже ей гордилась. Ровно до того момента, как принесла миску с варевом проснувшемуся Рану. Тот, к слову, выглядел куда лучше вчерашнего.

Муженек придирчиво посмотрел на мою стряпню и, как всякий больной, а потому капризный мужчина, произнес:

– Хочется мяса, а не каши…

– Для этого ты, дорогой супруг, ошибся семьей, – мило ухмыльнувшись тоном «у меня даже ежи не выёживаются, а то в супе окажутся», отозвалась я.

Пепельный в ответ мрачно заработал ложкой.

Его миска опустела быстро. И едва Рангер передал ее мне, как прикрыл глаза, будто прислушиваясь к себе, а после выдал:

– До храма ближайшего далеко?

– Ты собрался туда идти помирать? Чтобы сразу отпели? – вкрадчиво поинтересовалась я и пояснила: – Если встанешь, то сразу ляжешь. Только уже не в постель, а в гроб. У тебя все швы разойдутся.

– А лучше бы разошлись мы с тобой, – буркнул пепельный, признавая мою женскую правоту, но через отрицание, как