Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

как Ирка поморщилась от запаха – за миг до того, как увидела его. А потом ее глаза расширились, рот начал раскрываться в беззвучном крике. Ее вывернуло тут же, себе под ноги, густой мутно-желтой струей. А потом она стала орать. Орать и биться в дверь. Толкая то, что нужно было тянуть. Она визжала, брызгала слюной – даже обмочилась: тонкая струйка побежала по джинсам и в густую, удушливую вонь ворвался резкий запах мочи.

– Ир… – Марина в растерянности попыталась взять родственницу за руку, Ирка повернулась, вновь увидела Олега – и заверещала еще громче. Ее голос сорвался – и теперь из разверстого рта, в котором – как жирный червь – трепетал розовый язык, несся только прерывистый сип. Она замахала руками, задела дверь – и та, скрипнув, приоткрылась. Ирка юркнула в образовавшуюся щель – застревая плечами, цепляясь волосами – и ссыпалась вниз по лестнице.

Сумка так и осталась стоять на пороге.

1941

Олег услышал Митькины крики многие часы – или дни? – спустя. Он ткнул носком сандалии в капкан и зло сплюнул. Митя безуспешно пробовал раздвинуть сжатые намертво челюсти не один раз, ослабевал, набирался сил, насколько это было возможно, и пробовал снова. Теперь они ухватились вдвоем, напряглись, рванули – тиски скрипнули, поддались, но снова сорвались – и Митька взвыл. Хорошо хоть, что от кровившей плоти ржавые зубья отделяла крепкая ткань штанин.

Олег, бранясь и плюясь, оттащил Митю, который от боли искусал себе губы не хуже, чем капкан его ногу, поближе к летчику, забрал карту с компасом и отправился в ту сторону, которую еще не исследовал Митя, подбадривая себя вслух: «Мы же товарищей не бросаем… Товарищ… Тоже мне… Ладно, не бросаем… Схожу за помощью… Приведу кого-нибудь… Не помрет ведь он, а? – спросил он у вставшей на его пути березы. – Мы же не в тайге, должна же быть здесь какая-то деревня, а в деревне есть еда – и не консервы с сухарями, а картошечка… яички… молоко… ватрушки небось тоже напекли… хоть кто-нибудь же напек».

Митя остался под разлапистой елью. Рядом беззвучно лежал летчик, которого Митя теперь не сможет выходить и приблизить победу Красной Армии.

2019

Вскоре Олег перестал разговаривать. Удивительно, как он еще дышал. В горле у него рос мох – густой, плотный, мягкий. Однажды в нем появились маленькие, со спичечную головку, ягодки – и каждый раз, глотая горькую полынную слюну, Олег чувствовал, как эти ягодки лопаются и истекают в него кислой жижей. Он давился их мелкими, словно крупа, зернышками, кашлял и чихал – зернышки лезли даже в нос, щекотали там и прорастали.

За ночь мох вырастал так, что наутро выползал изо рта на щеки и подбородок. Олег открывал глаза и видел, как перед ним колышется светло-зеленое марево. Ягоды гнили, трава разлагалась, и вскоре Олега облюбовали мошки-дрозофилы. Они хлопотливо копошились в зеленоватой слизи, ползали по носу и ушам, совокуплялись и откладывали яйца в глазах.

Он почти не ходил. Сваливался с кровати, непослушной рукой брал строительный скребок и сдирал с себя все, что наросло за ночь. Стены давно были в брызгах крови и травяного сока. Он больше не смотрелся в зеркало. Он и без этого знал, как выглядит: бесформенный, опухший, отекший, испещренный дырами, сквозь которые проглядывали новые ростки.

Марина стучала ему в дверь и подсовывала под нее тарелку. Яичница, омлет, оладьи, блины – все плоское, что можно было подсунуть под дверь. Так он питался последнее время. Он был благодарен Марине. Поняв, что он почти не может ухаживать за собой, она поборола свою брезгливость, вызвала службу дезинфекции, которая очистила квартиру, пока он сидел в своей комнате. Она приносила ему чистую одежду и белье, тоже подсовывая под дверь.

Единственным местом, куда он еще продолжал ходить, был туалет. Щель под дверью была слишком узкой, и говно в пакетике туда не протискивалось.

Да и Марина при всей любви к нему вряд ли бы стала выносить эти пакетики.

Иногда он смотрел на себя со стороны. И удивлялся спокойствию, с которым все переносит. Словно эта дрянь, которая захватила его организм, первым делом проникла в мозг. Подчинила его и погрузила в умственное отупение и эмоциональное оцепенение. Как в спячку, в которую погружаются животные и насекомые.

Еще больше он удивлялся поведению Марины. Пусть та никогда не отличалась особой брезгливостью, он все равно не мог поверить, что она по-прежнему живет рядом с ним. И что она хранит в секрете то, что с ним происходит. Он слышал ее телефонные разговоры с подругами. Они обсуждали сериалы, случаи на работе, иногда своих мужей, но Марина жаловалась лишь на то, что он не помогает по дому. Что ж, это было справедливо.

1941

Боль ушла из ноги и отправилась путешествовать по Митиному телу. Добралась до уха и принялась его щекотать. Митя запустил туда палец и нащупал длинные волоски. Намотал на палец, дернул, взвыл от боли. На пальце осталась травинка. Не волос – темный и тонкий. А травинка – светло-зеленый широкий стебелек.

Он снова сунул палец в ухо и попытался вырвать остальное. Он дергал, драл, выкручивал плотные жесткие стебли, но те больше не поддавались. Держались крепко – словно успели запустить корни прямо в мозг. Иначе почему голову пронзало такой острой болью, которая волнами уходила по позвоночнику в мизинцы ног? Ухо перестало слышать, а всю эту сторону лица – левую – парализовало, будто кожа превратилась в мокрую холодную вату.

Ночью трава выросла и во втором ухе. Он слышал, как она копошилась там, как укоренялась, пронзая его кожу и мясо словно тончайшими нитями, как тянулась наружу, к свету… Лицо парализовало окончательно – он ощупывал его и чувствовал перекошенный рот, запавшее и вывернувшееся веко, вялую и дряблую кожу.

Все эти долгие болезненные часы он разговаривал. Тихо, вполголоса, то и дело сбиваясь на шепот. Разговаривал с Федором – так он назвал летчика. Он не знал, почему Федор – не сказать, чтобы это имя подходило раненому лейтенанту: разве может любое имя подходить кровавой каше – именно к этой, ободранной, стороне летчика Олег подтащил Митю. И не поймешь, где там глаза, а где рот. Нос тоже был сломан – и зиял черно-зеленой дырой.

– Дождь идет, – говорил он радостно Федору. Дождь был лучше жары. Он охлаждал рану, и боль становилась терпимой.

Федор с трудом кивал – в шее что-то трещало, скрипело и едва слышно лопалось – и глухо мычал.

«Ага,