Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

class="p1">С тихим шлепком на подоконник упал голубь. Точнее то, что было когда-то голубем. Склизкая тушка полуразложилась и от удара распалась на куски. В обрывках плоти копошились жирные опарыши. Сквозь перья пророс мох, в расколотом черепе колосилась кислица.

Митька успел перегнуться через подоконник – и сблевал наружу, на улицу. И краем глаза успел заметить – то, что из него выходило, было зеленым. По-прежнему, даже теперь. После.

2019

Олег открыл глаза внезапно. Вывалившись из тяжелого муторного сна. В избе было темно. Лишь слабо мерцала лампочка в дальнем углу. Над ним вплотную нависло лицо деда.

– Спи, – шепнуло ему лицо.

Олег послушно закрыл глаза. Горячее дыхание обдало лоб. Он почувствовал, как зубы аккуратно скусывают росток, потом еще один, и еще, и еще.

Когда дед закончил обгрызать траву на его лице, высосал побеги из ушей, прошелся языком по нёбу и спустился к груди, тогда Олег уснул снова.

Проснулся он от дурманящего запаха. Пахло травой, ромашками, клевером. Над ним склонились листья, кожу щекотали колоски – все сплеталось так туго, что ему казалось, будто он лежит в коконе. Он попытался оттолкнуть этот полог, и его взгляд упал на руки – нормальные человеческие руки. Пусть с потрескавшейся и испещренной дырками кожей, но тем не менее – кожей, а не мхом и не лишайником. Он издал торжествующий сип, снова толкнул травяную завесу и встал, разрывая побеги, лопая стручки и давя бутоны.

Все вокруг было забито травой. Его словно запихали в спичечный коробок, наполненный листьями: так в детстве он ловил гусениц, жуков и кузнечиков и, чтобы узники не голодали, набивал коробки зеленью. А потом забывал.

Он раздвигал траву руками, рвал пальцами, давил кулаками и продвигался вперед. Когда его руки наткнулись на стену, он стал на ощупь пробираться вправо. Так он нашел дверь. Так вышел из сеней. И задохнулся от солнечного света и воздуха – ничем не пахнущего воздуха. Он бросился бежать. Вперед – не открывая глаз, не переводя дыхания.

Потом он оглянулся. Но не увидел дедова дома. Лишь огромная копна травы – осот, кислица, ковыль, васильки, ромашки, вьюнки, подсолнух, плющ, земляника.

И над всем – раскинув руки, закинув голову – выбеленный до снежной чистоты скелет. Трава держала его, опутав кости, пронзив суставы, накинув петлю на шею, а он лишь улыбался. Невозможно широкой, во все зубы, улыбкой.

– Прощ-щ-щ-щ-щай, – прошелестела трава. Или с ним прощался дед?

И мгновение спустя все путы и петли содрогнулись, сжались – и в воздух взмыла белая костная пыль.

2018

– Дед. – Голос внука в телефонной трубке был глуховат, но разборчив. – Дед, а ты бы не мог узнать, не продает ли кто-то у тебя козу? Тут другу в голову взбрело в фермеры податься, так что… поспрашивай, а?

– О, лег… – В горле запершило, и дед закашлялся. – …ко. Легко, Лежик!

Елена Арифуллина

Фантики

1942 г., Рита

Мне шесть лет, и я очень старая. Я не могу ходить: ноги не держат. Есть мне давно не хочется. В животе поселилась черная пустота, которая понемногу расширяется. Скоро она меня съест.

Целый день я сижу на матрасе в углу – самом далеком от окна. Утром мама дает мне поесть, потом закутывает меня поверх пальто в старую бабушкину шубу, а сверху – в одеяло и ковер. Мама уходит на работу и запирает меня в комнате. Раньше она запирала дверь только на один замок. С тех пор как у тети Вали из соседней комнаты украли карточки, – на два замка и на задвижку из железной полосы в мой палец толщиной. Мама закрывает ее из коридора хитро согнутой проволокой. Просовывает в специально просверленную дырочку и закрывает.

Я сижу, смотрю, как прогорают угли в буржуйке, и жду вечерней кормежки. А еще боюсь. Боюсь, что мама не придет и я так и умру запертой в этой комнате. Боюсь камина: он раскрыл черную пасть и выжидает, когда сможет меня сожрать. Он тоже голодный, как я, как мама и тетя Валя.

На потолке живут два дракона: черный и белый. Понемногу они растут: черный, из копоти – от камина, белый, из инея – от окна. Когда драконы встретятся – я умру, а они съедят друг друга. Потому что они тоже голодные.

– Рита! Риточка! Открой дверь, деточка! Я тебе конфетку дам! – хриплый шепот из-за двери.

Это тетя Валя. Нет, это она раньше была тетя Валя. А сейчас она Волчиха. Когда-то, давным-давно, бабушка читала мне вслух из большой книги. Там было про Людмилу и Руслана, про Золотую рыбку, про кота ученого. И про то, как со своей волчихою голодной выходит на дорогу волк. Потом кота Мурзика мы съели, а бабушка умерла.

Раньше тетя Валя варила у себя в комнате что-то такое, что пахло мясом. Недавно у нее украли карточки, и она выла по-волчьи, пока не потеряла голос.

Это ее Бог покарал, говорила мама. А за что покарал – так и не сказала.

– Открой дверь, Ритуля! Посмотри, какие у меня конфеты: «Мишка на Севере»! Открой!

Табуретку давно сожгли, а без нее до задвижки не достать. Все равно дверь заперта еще на два замка: врезной и висячий. Волчиха воет в ледяном коридоре, просит открыть. Нет у нее, конечно, никаких конфет: нет и не было. Были бы – так она сама бы их съела.

– Откро-о-о-ой! – давится, кашляет, плачет она.

Придется терпеть, пока Волчиха не умрет. Зажать бы уши, но руки в толстых рукавах почти не сгибаются. Камин раззявил черную пасть, драконы потихоньку растут. Все голодные, все пустые внутри. Как я.

Все у меня болит, все, каждая косточка.

Раньше я мечтала, как выковыряю Гитлеру глаза. Вилкой. Сейчас уже не могу. В голове пусто, как в животе. Иногда я перестаю дышать и оказываюсь где-то далеко. Там тоже плохо и страшно. Там течет красная река, а в ней крутится огромное колесо. С него сыплются в реку человеческие головы, руки, ноги. Сыплются и проплывают мимо. Потом я делаю вдох и опять оказываюсь здесь, в комнате.

2006 г., Маргоша

Стыдно бояться, говорит бабушка. Ну что ты как маленькая, говорит мама. Но я все равно боюсь, потому что слышу это каждую ночь.

Камин внутри черный и пустой. Сначала я просто его боялась. Черная дыра, а в трубе кто-то воет. Ветер, говорит бабушка. А потом появился голос. Откуда он взялся? Глухой, утробный голос: «Рита! Риточка! Открой дверь!» Звучит он