День цветения - Ярослава Кузнецова

Арамел вскинул голову, и тут сзади заорали:

— Тварь! Тварь крылатая! Вон она! Вон, на верхотуре!

— Стреляй, бестолочь! — поддержали сбоку, — Уйдет же!

— Не убивайте его! — завизжал я в полном ужасе, — Это свидетель! Он кинжал принес! Господин дознаватель, скажите им! Господин дознаватель!

Под Арамеловым плащом ничего не было видно. Я бился и вырывался, но проклятый опекун держал крепко. Мало того, он заправил меня в плащ с головой, только, с недогляду наверное, оставив малюсенькую щель, в которую я мог вдоволь рассматривать снег и лошадиные копыта.

— Всем стоять! — приказал дознаватель, — Стреляйте по ногам.

— Да где ж у него ноги, господин дознаватель? Ни шиша не поймешь, каракатица какая-то.

Сверху зашумела хвоя, на снег посыпался мусор и мелкие ветки. Я услышал знакомый влажный хлопок.

— Уходит, черт! Стреляй!

— Фью-ю-ю! — запела стрела.

Я сжал кулаки. Мотылек мой, Мотылек…

— Мазила, бестолочь! Лупит в белый свет! По шее тебе!

С небес докатился низкий рыдающий вой и заходил кругами меж деревьев как кладбищенский призрак. Даже у меня волосы дыбом встали. Я впервые слышал подобные звуки.

— Господи, спаси-помилуй! — гулко забормотал под забралом Улендир.

— Возвращаемся, господа, — объявил дознаватель.

Кавалькада тронулась. Я высунул нос. Небо над нами было пустым и серым. Дознаватель хмурил брови. Размышлял о чем-то. Пытался пристыковать крылатую тварь к своей теории. Места для твари, очевидно, не находилось. Остальные взволнованно галдели и вертели головами.

Мотылек тоже искал встречи. Ему необходимо что-то мне передать. Ценную информацию. Проклятье, что же делать?

Я бы мог откровенно побеседовать с дознавателем и открыть перед ним карты. Тем более, он все равно раскачает Имори сегодня же вечером. Дознаватель способен среагировать адекватно. Но мы с ним здесь, к сожалению, не одни. А Арамел… меньше всего на свете я хотел бы оправдываться перед Арамелом. Он по-своему даже любит меня, но не откажется от удовольствия всю оставшуюся жизнь (сколько бы ее не осталось) держать руку на моем горле.

Мы выехали из леса на большую поляну. Именно на ней я несколько дней назад (а кажется — в прошлом году) отдал Мотыльку Мельхиорову дагу.

— Стойте! — из головы колонны крикнул Герен, — тут что-то есть.

— Боже мой, что еще? — Арамел опять приготовился прятать меня под подол.

— Здесь что-то начеркано. Господин Палахар!

— Да. Я вижу. Это, похоже, найлерт, книжное письмо.

— Следы!

— Я вижу, господин Ульганар. Послание от давешнего летуна.

Мы с Арамелом подъехали ближе. Прямо на снегу поперек поляны (чтобы наверняка увидели) красовалась надпись, больше всего напоминающая первое знакомство с грамотой малолетки-великана. Надпись была извилисто обрамлена цепочкой перечеркнутых следов. Надпись гласила: КАЛДУН ПАШОЛ В ТРИВИРГАР! И вместо восклицательного знака на снегу лежала палка.

Адван Каоренец

Кузнеца я вздрючил на славу. Нескоро он теперь меня забудет. Хотя, конечно, требовать с него особо много нельзя. Ну, откуда ему взять тарангитскую сталь, да, коли уж на то пошло, вообще любую сталь?

Пришлось удовольствоваться черт знает чем, перекованным под непосредственным моим надзором в нечто, напоминающее "драконий коготь". Шустро перекованным, между прочим, и довольно похожим на то, что нужно. Так что зря я — на кузнеца. Он кузнец хороший.

— Эй! — окликают с надвратной, — Адван! Ты, это… куда?

— В развалины, парни, — встряхиваю веревку с крюком и сеть, что переброшена, свернутая, через другое плечо, — На летуна вашего сеть поставлю.

— На нечисть? — ахает Малец.

— Да какая ж он нечисть, — фыркаю, и парни возмущенно галдят:

— А кто ж тогда? Ангел, что ль?

— Сам-настоящая нечисть и есть — по воздуху летаеть, видано ли дело…

— Коли он стрел обычных боится, летун ваш, стало быть — не нечисть, а какая-нибудь тварь.

— Что тварь, что нечисть…

— Не скажи, друг, не скажи. Арварана вот возьми — что он, нечисть тебе, что ли?

— А эт кто еще — арваран?

— Погодь-погодь, арварановка?..

— Во-во. Они ее и делают, арвараны. "Арваранское пойло", так в Каорене и называется. И мы, люди, пьем да нахваливаем. И в армии в каоренской арвараны служат. Крепкие ребята, доложу я вам. А еще оборотни — лагвасы там, гоары — тоже лямку солдатскую тянут. Так что, парни, нечисть — это нечисть, нечисти я сроду не встречал, а с тварями и спина к спине дрался, и выпивал по случаю, и, гм… — оборвал себя.

Негоже мужчине победами своими хвалиться.

Все трое стражников аж со стены свесились.

— Тю! Неужто — того? Этого, то есть?

— А то, — ухмыляюсь.

Хороша была девочка, черная кошаточка, ночная лагвасочка.

— Ну?

— Чего ну? Не запрягал, а нукаешь.

— Да не. Ну, и как, то есть?

— О! — показываю большой палец.

— И — того? Не зачаровала?

— Тьфу на вас, темень вы беспросветная! Сказано же — не умеют твари колдовать, не-у-ме-ют! Ладно, я тут лясы с вами точу, а мне дело делать надо. Жалко, в помощь никого не взять…

И так почитай половина народу на службу попрется, нельзя стены оголять.

— Так там же пост, Адван. Пост, в развалинах-то.

— Точно! Вот башка дурная. Пост мне и поможет сеточку приспособить. Ну, бывайте, парни. К ужину вернусь, может, пораньше.

По правде говоря, нет у меня никакой охоты тут болтаться, пока службу поют, эту, на, как его… День Посвящения. Не люблю шуму да толкотни. Лучше в развалинах пережду, заодно и пост тамошний вздрючу.

— Слышь, Адван, — Глазастый перегнулся через стену, — На-кося вот, возьми. Жратва здеся. Хлебец, мясцо. Перекусишь.

Я поймал сброшенный узелок:

— Благодарствую, друг.

Да и двинул к развалинам.

Альсарена Треверра

— "… и дошло до Царя в славном граде Лебестоне, что не устрашился молодой Карвелег огненной казни учителя своего, и что в селах и городах проповедует он о Едином Боге, и уже многих в веру свою обратил. И что обряды он творит над многими, и называет обряды сии — Посвящением В Истину, а веру в Единого — Истинной Верой. И приказал Царь привести к нему во дворец Карвелега, ученика Альберена Андакадара, ибо не давало ему покоя чудо Дня Цветения. И искали Карвелега повсюду стражи и воины храма, но не нашли и возвратились ни с чем к господину своему. И прогневался тогда Царь и сказал во гневе: "Сам пойду искать". Снял он одежды царские, надел одежды купеческие, взял он деньги, и коней, и слуг, и поехал на поиски Карвелега, ученика Андакадара".