Дом Морганов. Американская банковская династия и расцвет современных финансов - Рон Черноу

Если Муссолини заявляет, что парламентское правление в Италии прекращено, это заявление становится шоком для англосаксов. Если бы, наоборот, Муссолини объяснил, что старые формы парламентского правления в Италии оказались бесперспективными, привели к неэффективному управлению и хаосу, поэтому они должны быть временно приостановлены и в целом реформированы, то англосаксы бы поняли.

Опять же, когда Муссолини объявляет, что мэры внутренних городов будут назначаться фашистским правительством, англосаксы делают естественный вывод, что такой шаг означает лишение внутренних городов всякого местного самоуправления. Если бы в момент такого объявления Муссолини объяснил, что в большинстве случаев мэры внутренних городов являются лишь ставленниками и орудиями местных депутатов и ведут дела муниципалитетов настолько плохо, что на данный момент центральное правительство вынуждено вмешаться, то и тогда такое объяснение показалось бы разумным.

Выступая на публике, Ламонт пытался переключить внимание с политики Муссолини на его экономические достижения. Уолл-стрит нравилось делать вид, что существуют два Муссолини - экономический лидер и жесткий политик, к которым можно относиться отдельно. Муссолини давал предсказуемые обещания - сбалансированный бюджет, низкая инфляция, надежные деньги, - которые так нравились банкирам. Прибегнув к софистике, Ламонт заявил, что он лишь восхваляет итальянскую экономику, а не Муссолини или фашизм. В январе 1926 г., выступая перед Ассоциацией внешней политики, Ламонт восхвалял успехи Италии в снижении инфляции, прекращении забастовок и сокращении безработицы. Он даже одобрил проекты Муссолини по строительству автомагистралей и общественных работ - меры, которые были бы подвергнуты резкому осуждению со стороны партнеров Моргана во время правления Рузвельта. Козырем Ламонта стало его заявление о том, что итальянцы поддерживают Муссолини: "На сегодняшнем собрании мы все считаем себя либералами, я полагаю. Уверены ли мы в том, что мы достаточно либеральны, чтобы желать итальянскому народу такого правительства, которого он, очевидно, хочет?"

Усилия Ламонта увенчались успехом: в начале 1926 г. Вашингтон добился смягчения условий урегулирования военного долга Италии, что открыло путь для операции Моргана. Министр финансов Эндрю Меллон уже сообщил президенту Кулиджу, что без примирительного урегулирования долга Уолл-стрит может потерять итальянский кредит для Великобритании. Поэтому Кулидж был рад, когда через неделю Ламонт объявил о предоставлении Моргану кредита в размере 100 млн. долл. Это вызвало яростную дискуссию в Конгрессе, где такие критики, как представитель Генри Рейни, демократ из Иллинойса, называли Муссолини диктатором-убийцей и протестовали против благосклонного отношения к фашистскому режиму. Как и в случае с кредитом Доуса для Германии, кредит Моргана для Италии стал катализатором дальнейших американских инвестиций. В дальнейшем банк сам предоставил кредиты Риму и двум промышленным клиентам - Fiat и Pirelli. В декабре 1927 г. Дж. П. Морган вновь объединился с Беном Стронгом и предоставил Банку Италии кредит, который позволил вернуться к золотому стандарту.

На Уолл-стрит, встревоженной европейским радикализмом и преклоняющейся перед экономическим прогрессом, Ламонт был не единственным сторонником Муссолини. Джек Морган и Джордж Уитни называли его великим патриотом. Отто Кан из Kuhn, Loeb сравнивал его железное правление с деятельностью жесткого управляющего, наводящего порядок в обанкротившейся компании. Уиллис Бут из Guaranty Trust с поэтическим подъемом заявил, что Муссолини поднял Италию "из трясины отчаяния в светлое царство обещаний". Судья Элберт Гэри из U.S. Steel и публицист Айви Ли присоединились к клубу поклонников. Вклад Ламонта как самопровозглашенного "миссионера" Муссолини был уникальным. Один из исследователей отметил: "Из всех лидеров американского бизнеса наиболее энергично покровительствовал делу фашизма Томас В. Ламонт. . . . Хотя Ламонт и не был самым ярким представителем итальянского правительства в деловых кругах, он, несомненно, был самым ценным. Ведь именно он перевел словесную апологетику в твердые деньги, обеспечив Муссолини кредит в 100 млн. долл.".

Был ли Ламонт в неведении относительно событий внутри Италии? Вряд ли. Будучи кредитором суверенных государств, банк вел обширную картотеку вырезок и получал массу оперативной информации со всего мира. (Отчасти именно совершенство картотеки Ламонта позволяло ему быть в курсе дел необычайно широкого круга клиентов). В январе 1926 г. рекламный агент Мартин Иган передал Ламонту тревожное письмо от друга из Антиколи (Италия):

Интересно, знаете ли вы все в Нью-Йорке, что вы делаете, поддерживая фашизм в Италии? Вчера вечером мы почувствовали вкус этого явления. Из Рима приехала партия фашистов, вооруженных револьверами, рапирами и заряженными кнутами, прибыла к девяти часам и принялась со свирепой жестокостью избивать крестьян, которые не могли предъявить удостоверение фашиста. ... . . Если кто-либо из крестьян возражал, его расстреливали. Это происходит повсеместно. Смешно, что американские деньги поддерживают это.

Поверх этого Ламонт нацарапал: "Довольно ужасно, должен сказать". Кроме того, один из лидеров итальянской оппозиции сообщил ему, что его дом в Риме разграблен чернорубашечниками; он передал ему пачку воинственных речей, в которых Муссолини хвастался своей готовностью к войне. Эти выступления иногда расстраивали Ламонта, но в итоге он всегда переводил проблему в плоскость связей с общественностью.

В то же время Ламонта засыпали постоянными просьбами новый итальянский посол Джакомо де Мартино, которого он поселил в Университетском клубе в Нью-Йорке. Большинство просьб де Мартино касалось более благожелательного отношения прессы к Муссолини. С этой целью Ламонт подготовил благоприятные редакционные статьи в New York Sun, опротестовал депеши "антифашистского" корреспондента в World и организовал для де Мартино встречу с Уолтером Липпманном у него дома. Муссолини проявил личный интерес к Липпману и даже прислал ему личную фотографию, на которой была нацарапана благодарность за "мудрость" Липпмана . (Липпманн работал в пентхаусе под подписанными фотографиями британского посла и партнера Моргана Томаса Кокрена). Однако антагонизм Липпманна по отношению к Муссолини только углублялся, что подтверждалось цензурой итальянской прессы, которую он считал симптомом слабости. "Пока длится цензура, я остаюсь при убеждении, что правительство Муссолини не уверено в своей власти над итальянским народом", - говорил он Ламонту. "Если бы оппозиция ему внутри Италии была столь незначительной, как это утверждают фашисты, подобные послу, то не было бы повода для цензуры такого рода".

Муссолини ликвидировал все свободы печати в Италии. Он был настолько озабочен своим имиджем, что заранее изучал макеты первых полос национальных газет. К 1930 г. половина его министров была набрана из числа журналистов, и он обязал всех журналистов быть фашистами. Инакомыслящих редакторов сажали в тюрьму, а многие иностранные журналисты были ограблены уличными бандитами. Таким образом, Муссолини опасался воздействия прессы только из-за рубежа.

Во время предоставления 100-миллионного займа Ламонт и Мартин Иган убедили посла де Мартино предложить Муссолини создать американскую пресс-службу. Ее целью, по словам Ламонта, должно было стать "более точное ознакомление наших финансовых кругов с положением дел