Дом Морганов. Американская банковская династия и расцвет современных финансов - Рон Черноу

предоставила Банку Англии кредит в размере 200 млн. долларов, а J. P. Morgan and Company - 100 млн. долларов британскому казначейству. Поскольку курс фунта стерлингов резко вырос, а спекулятивные атаки не оправдались, кредиты не понадобились. К ноябрю Черчилль объявил о снятии эмбарго на иностранные кредиты.

Архитекторы были настроены на самовосхваление. Друг Джека премьер-министр Стэнли Болдуин восхвалял Стронга и Дом Моргана как "людей, выше которых нет в мире по финансовым способностям и моральной чистоте". Левое крыло, однако, было возмущено угрозой британской промышленности и более чем 1-процентной комиссией, которую взимал J. P. Morgan за хранение неиспользованных кредитов. Гренфелл порывался контратаковать, но Черчилль его отговорил: "Поскольку мы платим комиссионные господину Моргану, вам, очевидно, не следует выступать на дебатах, и это, я уверен, подвергнет вас раздражению со стороны социалистов". Гренфелл удалился в естественную среду обитания людей Моргана - тень.

Вскоре худшие опасения Кейнса оправдались, и британский уголь, текстиль и сталь потеряли свою конкурентоспособность на мировых рынках. Золотой стандарт не только не оживил Великобританию, но, похоже, ускорил ее упадок. Возникло предсказуемое давление, направленное на снижение заработной платы в противовес росту фунта стерлингов. Но приспособить заработную плату и розничные цены к уровню мировых цен оказалось невозможно. К концу весны 1926 г. в Англии произошли угольная и всеобщая забастовки с ядовитыми нотками классовой войны. (Во время забастовок Гренфелл шутил, что он был рад избавиться от рева автобусов и обнаружил, что в офисе нет никаких дел). Когда Бен Стронг посетил Лондон во время забастовки, он встретился с Черчиллем и Норманом. Им удалось полностью избежать разговоров о золотом стандарте. Стэнли Болдуин и Монти Норман тоже не упоминали о своем крупном промахе. Они забыли о своих проблемах, играя дуэты - Болдуин за роялем, Норман поет. Это была очень цивилизованная форма спасения, когда на улицах происходили столкновения между забастовщиками и полицейскими.

Когда Дом Моргана перешел от стерлингов к стабилизации других валют, он сблизился с итальянским правительством, встревоженным внезапным падением курса лиры в 1925 году. Фашистское правительство Бенито Муссолини находилось у власти уже три года, и банкиров с Уолл-стрит успокаивала мачистская гордость итальянцев за прочность лиры. Бен Стронг и Монти Норман выступали за предоставление кредита для стабилизации итальянской валюты, но у них были сомнения в отношении самого "иль дуче". Потрясенный визитом в Италию в 1926 году, Стронг сказал о диктаторе: "Я должен представить, что он без колебаний отрубит человеку голову, если тот не выполнит то, что от него ожидают". А Норман был потрясен политическим вмешательством в деятельность Банка Италии - это было оскорблением целомудрия центрального банка.

Том Ламонт, однако, рассматривал Муссолини в более радужном свете. В политических кругах Нью-Йорка Ламонт пользовался репутацией либерала. Его сын Корлисс, социалист и впоследствии профессор философии в Колумбийском университете, считал внешнеполитические взгляды своего отца безупречными: "Хотя мой отец был преуспевающим банкиром, а в политике - республиканцем, по сути своей он был либералом, особенно в международных делах". Корлисс высоко оценил толерантную атмосферу в доме Ламонтов, прозванном "International Inn" за то, что в нем часто бывали знаменитости и представители интеллигенции. Один из посетителей, Г. Г. Уэллс, заинтересовал Корлисса социализмом, и они объединились в спорах против paterfamilias. К его чести, Ламонт относился к радикальной политике Корлисса с достойным восхищения тактом. Свою собственную политику Корлисс рассматривал не как отрицание взглядов родителей, а как продолжение их либерализма.

Всегда гордившийся своей работой на Вудро Вильсона, Ламонт, по мнению , выделялся как великое исключение, опровергая, по словам Корлисса, "стереотип богатых людей и республиканцев как консервативных или реакционных плутократов, выступающих против всех форм прогресса и либерализма". Это не было просто предубеждением любящего сына; на Ламонта сыпались и другие похвалы. По мнению поэта Джона Мэйсфилда, Ламонты были образцовой парой, олицетворявшей собой все цивилизованное: "Их политические взгляды, национальные и международные, всегда были щедрыми и либеральными. Казалось, они всегда были в контакте с щедрыми и либеральными людьми всех стран". Даже генерал Сматс из Южной Африки сказал Ламонту: "Нет никаких сомнений в том, что Ваш дом - это место международных встреч и влияния на добро... не имеющее себе равных в мире".

Почему они должны были думать иначе? Рассудительный, любящий дискутировать, охотно пишущий письма, Ламонт не обладал самодовольным консерватизмом, присущим многим представителям Уолл-стрит. Он был одним из основных спонсоров Ассоциации Лиги Наций и Ассоциации внешней политики. В течение многих лет он был финансовым ангелом журнала Saturday Review of Literature и был знаком с поэтами - от Роберта Фроста до Стивена Винсента Бене. Он был тем редким банкиром, который ценил слова и стремился к идеям. Поскольку Ламонт был партнером в таинственном частном банке, его поклонники не могли сопоставить его заявленные убеждения с его деловым поведением. То, что он служил банкиром в Италии в период фашизма, их, видимо, не смущало. Они, несомненно, полагали, что он держался от Муссолини на деловой дистанции и обслуживал своего клиента с плохо скрываемым отвращением.

Но Ламонт не мог ничего делать наполовину. Как человек Моргана, он должен был сделать те тысячу и один особый штрих, которые позволят клиенту почувствовать себя изнеженным. Как и в случае с Пьерпонтом, неприкрытое банковское дело не приносило Ламонту окончательного удовлетворения. Его тщательно продуманные письма и меморандумы кажутся почти заменой писательской карьеры, которой он так и не смог добиться. Он всегда хотел выйти за рамки простого доллара и вложить в свои сделки какой-то более значительный смысл. Он старался превратить займы в полноценный опыт, погружаясь в политику и культуру стран-клиентов. В Италии он в один день встречался с Муссолини, а на следующий день устраивал пикник в римской Кампанье. Несмотря на фашистский режим, он видел Италию, пронизанную поэзией и романтикой. Будучи президентом Итало-американского общества, он проводил заседания Дантовского комитета в своем таунхаусе на Восточной Семидесятой улице и однажды показал флорентийский фильм о Данте и Беатриче. В офисе он работал за прекрасным итальянским трапезным столом. Да, в его жизни было все, что нужно, - слияние бизнеса и удовольствия.

Агентом Моргана в Риме был Джованни Фамми, с которым Ламонт познакомился на Парижской мирной конференции. Фумми был бывшим биржевым маклером с женой-американкой, обаятельным, экстравертным человеком с подстриженными усами и смеющимися глазами. Он прекрасно жил в отеле "Эксельсиор" и был загорелым и летом, и зимой. Он был типичным представителем влиятельных, но незаметных лоббистов, которых банк нанимал в зарубежных столицах. У него были богатые связи как в правительстве, так