Книга 1. «Мы наш, мы новый мир построим…», 1917–1938 - Андрей Константинович Сорокин

Рост физических объемов производства контрастировал с провалом в части динамики качественных показателей. Задания по производительности труда, снижению себестоимости промышленной продукции, стоимости и срокам строительства систематически не выполнялись. Качество промышленной продукции находилось «на очень низком уровне» и имело тенденцию к ухудшению[990].

Вторая пятилетка (1933–1937) во многом учтет проблемы первой, станет более реалистичной. Подводя итоги первой пятилетки в январе 1933 г., Сталин сказал, что ее успешное выполнение позволит теперь перестать «подхлестывать и подгонять страну» и поставит задачу «взять 13–14 % ежегодного прироста промышленной продукции в целом». Будет сохранен курс на приоритетное развитие тяжелой индустрии. Задачей пятилетки станет завершение реконструкции народного хозяйства на основе новейшей техники для всех ее отраслей. Пафос нового строительства Сталин призовет заменить пафосом освоения новых заводов и новой техники[991].

Во 2-й пятилетке по мере роста промышленности сворачивались международные экономические связи. Экспорт нефти в 1937 г. сократился в 3 раза по сравнению с 1932 г., импорт машин и оборудования — в 7 раз по сравнению с 1931 г.[992] Символом изменения политики можно считать отказ советского руководства от продления контракта с крупнейшим в то время в мире проектным бюро — американской фирмой «Albert Kahn Inc.» Именно эта компания спроектировала в СССР в 1929–1932 гг. более 500 промышленных объектов и принимала участие в организации их строительства, включая автомобильные заводы в Москве и Нижнем Новгороде, тракторные — в Сталинграде, Харькове и Челябинске[993].

Переориентация на внутренние ресурсы действительно произошла, но случилось это в годы второй и третьей пятилеток. Именно тогда состоялся поворот в сторону политики опоры на собственные силы, но происходило это лишь по мере того, как советская промышленность приобретала способность к самостоятельному воспроизводству и расширению.

Общим местом в историографии стала констатация факта невыполнения планов первых пятилеток. Наиболее провальным с этой точки зрения оказался первый пятилетний план, исполненный менее чем на 60 %[994]. Тем не менее, именно итоги первой пятилетки, как будет объявлено на XVII партконференции в январе — феврале 1932 г., обеспечили успешное завершение построения основ социализма[995], как и хотелось представить положение дел советскому руководству. Второй пятилетний план (1933–1937), менее амбициозный, был также выполнен чуть более чем на 70 %. Неисполнение основных показателей пятилетних планов в литературе в некоторых случаях считают провалом пятилетнего планирования как института[996]. Эту оценку можно назвать справедливой, если бы эти планы несли исключительно экономическую смысловую нагрузку. Однако в не меньшей, а быть может, и в большей степени содержавшиеся в них показатели экономического развития имели преимущественно политические смысл и значение. Хорошо известно, что планы принимались в большинстве случаев в то время, когда уже шла их реализация. Так, самый знаменитый первый пятилетний план на 1928–1932 гг. был утвержден V съездом Советов СССР в мае 1929 г. Этот пятилетний план и стал сердцевиной сталинской политической концепции «Великого перелома». На преимущественно политический характер этих планирующих документов указывает и публичный характер их принятия, причем первоначально именно на партийно-политических форумах — партийных конференциях или съездах ВКП(б). Точно так же на партийных форумах подводились и их итоги. Поддерживали на необходимом уровне мобилизационный порыв кампании в прессе и выступления самого Сталина. Так, 3 ноября 1929 г. он выступил в «Правде» со статьей «Год великого перелома. К XII годовщине Октября», посвященной «основным достижениям партии за истекший год». В ней, подводя первые итоги нового курса, он с пафосом заявил: «Мы идем на всех парах по пути индустриализации — к социализму, оставляя позади нашу вековую «рассейскую» отсталость» [997].

Первые пятилетние планы для Сталина вряд ли были «экономической мечтой», как полагают некоторые исследователи. Скорее, эти планы были важнейшим инструментом мобилизации советского общества на решение политических по своему смыслу задач, которое ставило перед ним советское политическое руководство. Именно поэтому хорошо исследованные историками экономические издержки «большого рывка» не являются главными критериями их оценки. Не случайно, хорошо зная о постоянном неисполнении пятилетних планов, Сталин на протяжении всей своей политической деятельности стремился к максимизации плановых показателей. Для него, судя по всему, постановка максимальных (и, добавим, невыполнимых по определению задач) являлась средством достижения максимально возможных результатов, средством выжимать из исполнителей максимум того, на что они были способны.

Важно подчеркнуть, что советские плановые органы (Госплан), и это показано в современной литературе, составляли агрегированные планы, то есть самые общие планы, и физически не могли подготовить никаких других. Так что многим из читателей следует расстаться с иллюзиями, что планы первых пятилеток представляли собой глубоко проработанные, четкие плановые документы. Кроме того, как выясняется на основе знакомства с распорядительной документацией, хранящейся в российских архивах, во многих случаях годовые планы вообще не составлялись. В сообщении Госплана, направленном в январе 1934 г. в СНК СССР, например, говорилось о том, что Наркомат легкой промышленности не разрабатывает планы детальнее, чем планы главков, а для трестов и предприятий подготавливались только квартальные планы: «На предприятиях… работникам Госплана и ВЦСПС прямо заявили, что они годовых планов в течение ряда лет не видели», причем речь велась о крупных московских предприятиях, работавших «под носом» у высокого начальства[998].

Роль реальных экономических планов выполняли другие — так называемые оперативные планы, которые формировались в процессе и в результате внутри- и межведомственного торга между плановиками и производителями. Сталин, находившийся на верху властной пирамиды, объективной логикой функционирования централизованной системы управления превращался в верховного арбитра неизбежно возникавших споров между хозяйствующими субъектами и плановыми органами, производителями промышленной продукции между собой в борьбе за распределение ресурсов. В ряде работ подчеркивается, что советская система была именно системой централизованного управления, а не централизованного планирования. И в процессе управления экономикой Сталин должен был принимать решения, руководствуясь не формальными правилами или логикой, а конкретными практическими соображениями, направленными на реализацию его общих установок на рост конкретных видов промышленной продукции.

Он поневоле должен был отождествлять себя с тем актором (действующим лицом), кто, собственно, и отстаивает государственные интересы. Кроме него, к этой группе, вероятно, относились те члены его ближайшего окружения, которые не были связаны с ведомственными интересами, а также контрольный и партийный аппараты, поставленные на службу этой группе управляющих. В 1930-е гг. такими ближайшими соратниками, пользовавшимися практически безусловным доверием Сталина, являлись Каганович — его заместитель в партии и Молотов, возглавивший Совнарком. Сохранившаяся в архивах обширная переписка Сталина с ними обоими подтверждает это. В известном смысле указанное отождествление не лишено оснований, поскольку именно эта узкая группа высших управляющих превратилась в «балансера» межведомственных интересов. Те члены ближайшего окружения,