Горничная немого дома - Ольга Сурмина

звука падения? Рик взялся пальцами за веки закрытых глаз и откинулся в кресле. Ручек у него много, но есть самая любимая. И если она потеряется, он будет переживать. Простая, незатейливая, но нравится, и все тут. Да еще и выпущена в единичном экземпляре, как и многие другие, но по вкусу оказалась именно эта. Что ни делай. Даже если ты всю жизнь обязан есть только капусту, никуда нельзя деть любовь к мясу. И один только запах будет вызывать внутри агонию, а на лице улыбку. Можно не есть. Но нравится все равно будет.

Но человек - не пища и не ручка. Казалось бы.

Он стиснул зубы, и вывел на экран изображение от самой невостребованной камеры, той, что стояла в кабинете Ран. Она сидела на коленях и, с максимально внимательным и сосредоточенным лицом меняла местами кружки на столе.

Периодически чихала, морщилась, садилась, обхватывая руками колени... качала головой, облизывала мелкие царапины, которые, на подушечках пальцев оставили страницы новых книг. Внимательно присмотревшись, хозяин не видел и не слышал ее дыхания, но чувствовал, наблюдал, как вздымается узкая грудная клетка. Она пыталась смахнуть с лица прядь, но та все время падала обратно, вызывая у наблюдателя искреннюю улыбку и даже странный, немного детский восторг.

Внезапно горничная стиснула зубы, встала, и уверенно стала приближаться к двери. Мужчина напрягся и растянулся в странной ухмылке — предвкушении чего-то сладкого, неправильного, немного мерзкого и при этом привлекательного. Губы застыли в одном положении, он, казалось, перестал дышать, просто провожая из кадра в кадр до боли знакомое тело.

В коридоре, более, никого не было, что вызывало до ужаса двоякое чувство. Никто не видит ее стыда, унижения, неловкости. Никто на нее не смотрит. Никто не разглядывает. Никто. Две стороны одного чувства копились в напряженном теле, буквально, разрывая его. Она медленно плыла из экрана в экран, спокойная, но все время сглатывала и тяжело дышала. Никого. Даже внизу, даже на выходе из поместья, а она, почему-то, направлялась именно к выходу. Челюсти смыкались сами, закусывая плотный язык и внутреннюю сторону щек. На улице не было камер.

И «синяя» знала, он был в этом уверен.

Холодный ветер трепал светлые, мягкие волосы, они хлестали голые плечи, заносил в распахнутые, светлые глаза пыль, но девушка не моргала, напрягаясь все сильнее, казалось, она вот-вот совершит резкий рывок вперед. Кулаки сжимались сами. По небу гуляли тяжелые облака, недружелюбно нависая над поместьем, в воздухе носился запах дорого вина и железных опилок. Порывы трогали черные ресницы, серые брови... она слегка наклонялась вперед, более, не прикрываясь и не стыдясь. Зубы стирались в крошку от напряжения, но давления не ощущалось. Даже напротив, служанка чувствовала себя спокойно и наполнено, ментально, накачено, пустотой и негативом, возможно даже одновременно. Грудная клетка резко вздымалась, повинуясь возрастающему давлению, а потом опускалась, на выдохе. Спиной она чувствовала холод, лицом жар, и никакая из стихий не могла одержать верх. Одно было неизменно — Сальровел была уверена в себе, в общем-то, как обычно.

Здесь, на улице, он не будет рассматривать её через камеры. Не сможет, и это грело душу. Даже если до ночи придется сидеть в кустах и прятаться от любой тени.

Один из немногих дней, когда ей везло. Отчего-то все, кого она могла встретить в саду, либо не пришли, либо куда-то таинственным образом делись. Ей было тяжело думать о том, что вот-вот может кто-либо появиться, поэтому девушка прикрыла глаза, ухмыльнулась, и попыталась выбросить все мысли из головы. Совершенно все. С качелей облупилась краска, но ее это не останавливало. «Синяя» медленно прошла в глубь сада, и, увидев любимое место, тут же коснулась его сухой мягкой кожей бедер. Нежные пальцы касались холодных, железных цепей, слышался тихий скрип, похожий на стон, или вопль. Тишина, и блуждающая на лице, странная, неадекватная улыбка.

Пустые, серые глаза наблюдали за странной картиной сквозь стекло, внимательно рассматривали каждую мелочь, изучали малейшие изменения выражения лица.

Сердце странно билось, ладони влажнели, а мышцы во всем теле напрягались так, будто он готовился к схватке, а не следил за кем-то. Шторы слегка шевелились под потоками воздуха, как и бумага, лежащая мертвым грузом на столе. Более не нужная, но еще не убранная.

Тишина.

И откуда-то взявшаяся странная робость, совершенно не свойственная ему как человеку. Напряженная внимательность, блуждающая злость. Неадекватное любопытство и детский интерес. Секунды поочередно сменяли друг друга, но ничего не происходило, а тяжелые, плохо контролируемые эмоции так и висели в воздухе, то угасали, то, напротив, нарастали. Губы то смыкались, то открывались, и лицо приобретало странное выражение, будто бы человек пытался вздохнуть и не мог. Не получалось.

Небо медленно темнело и, будто бы, становилось площе и короче. Тени от густых облаков составляли некоторый рисунок, похожий на дорогие обои или обрывки грязной ваты. Ночь близилась, и темнота неотвратимо подступала, один за другим обволакивая дома города, деревья пригорода... Тела сотрудников поместья становились все тяжелее, обретали сонливость и усталость. Следующий день обещал быть очень долгим, и впервые, за долгое время девушек встретят звуки и запахи центральной городской больницы.

Такая перспектива некоторых пугала, некоторых озадачивала, а некоторых и вовсе радовала, например, «синюю». Ведь ее вывезут в город и отвезут лично к брату, которого она, по милости хозяина не видела уже очень, очень давно. Из-за занятности и количества работы они в последнее время практически не общались, разве что слали друг другу короткие милые СМС, информативность которых была практически нулевой.

Голой спать было крайне неприятно, но за то Сальровел идеально выполнила наказ своего шефа — выполняла все поручения голой, и даже отдыхать отправилась голой. Прохладная постель нагоняла сонливость и легкий озноб, однако тишина, как ни странно, заставляла сердце биться быстрее. Каждый шорох немного пугал, заставлял бледные кулачки сжиматься, а губы вытягиваться в нитку. В коридоре никого нет. И ей кажется, как всегда.

Насколько её хватит? Насколько угодно, так она считала. Ничего страшного. Раздел и раздел, ребячество. Пусть сделает так еще раз десять, или сто. Плевать. Пусть хоть заставит отбивать чечетку в таком виде на крыше. Пока он платит, ему все можно.

... Пока ей еще нужны его деньги.

 

29. Больница, часть |

 

Утренний звон будильника, казалось, разом разбудил все поместье, настолько громким и мерзким он слышался в шесть утра. Ранний подъем, ведь все они ехали в город, на странное, необычное мероприятие. Впервые хозяин заинтересовался состоянием здоровья своих сотрудниц. Обычно его это не