О, Путник! - Александр Арбеков

— Что, «но»?

— Но сначала нужно будет переплыть бушующее море, полное пиратов, отвоевать мои земли, перебить всех врагов и восстановить замок. Ну, — это же для Вас сущие пустяки, раз плюнуть! И по поводу стареющего и лысеющего литератора Вы явно погорячились, Бессмертный Вы наш…

Я не выдержал и громко расхохотался. Все облегчённо последовали моему примеру. Я ещё раз плеснул себе в рюмку Звизгуна, строго посмотрел на присутствующих. Они торопливо проделали то же самое.

— За наших любимых, преданных и любящих женщин! Только они спасают нас в самые трудные минуты бытия! Кавалеры пьют стоя! — произнёс я вечный, как этот мир, тост.

Все выпили, захрустели огурцами и капустой, потом стали доедать остатки салатов.

— А скажите-ка мне всё-таки, любезный наш хозяин! А откуда к вам поступила информация о моём намерении завоевать Первый Остров? Она вообще-то строго засекречена, конфиденциальна, так сказать.

— Сир, да ниоткуда и отовсюду! Ведь, извините, и ежу понятно, что начинать надо не с Третьего, а с Первого Острова.

— Так, так… То, что понятно ежу, понятно и любому мало-мальски думающему человеку, — вздохнул я. — Аргументируйте, милейший, — что, всё-таки, понятно в нашей ситуации и ежу?

— Хорошо, Сир. Во-первых, Вы и так являетесь Королём Третьего Острова. Он никуда не денется, вполне может подождать. С ним никогда не поздно разобраться… Это же всем ясно! Во-вторых, Вам необходимо, извините, для сохранения лица, как правильно сказала ГРАФИНЯ, отвоевать её владения. Знаете ли, «Балладу о Великой Любви» никуда не денешь! Она ко многому обязывает!

— Стоп, что за Баллада, почему ничего о ней не знаю? Есть известная всем Поэма, как она там называется?

— «Власть, война и любовь», Ваше Величество, — вдруг подала голос до этого сидевшая тихо Фрейлина. — Но если хотите услышать мою точку зрения, то произведение это, — так себе, довольное слабое, рассчитанное на средние умы, не в обиду ПОЭТУ это будет сказано. А вот «Баллада о Великой Любви», — это нечто… Гениально, потрясающе, пробирает до самого нутра, охренеть и офигеть можно, знаете ли.

— Боже, милая, что за слог!? — искренне удивилась ГРАФИНЯ.

— Ваше Сиятельство, извините, но если уж пошла такая пьянка…

— Боже, прекратите же! Да, о времена, о нравы! — возмущённо и изумлённо произнесла ГРАФИНЯ.

— Дорогая, оставьте Фрейлину в покое! Звизгун, — он на то и ЗВИЗГУН, чтобы после его употребления человек мог по настоящему расслабиться. Ваша подруга права. Откровенность нам всем в эту чудную ночь не повредит. Кстати, замечаете, что все мы сидим за столом практически трезвые? А сколько выпито! Но будьте осторожны, — это всего лишь иллюзия! Есть в состоянии опьянения одна коварная стадия. Я её называю второй. Испытываешь приятную эйфорию, подъём. Тебе кажется, что ты почти трезв, что рассуждаешь умно и логично, и вот именно сейчас, в эти удивительные минуты, рождается истина! Так, в принципе, оно и есть. Иллюзия необычайной раскованности ума в искреннем разговоре, переполненном экстазом, на этой стадии неизбежна, собственно, именно она придаёт ей остроту и шарм. Главное, как можно дольше поддерживать это уникальное состояние и не переходить на несколько иной уровень. Но это уже совсем другая история и тема…

Я встал, сделал всем знак рукой оставаться на своих местах, прошёлся по залу, подошёл к ПОЭТУ.

— Ладно, продолжим. Сударь, и что же это за Баллада? Почему я о ней ничего не знаю? Её написали вы?

— Увы, Сир, увы. Не я… Вещь замечательная. Не спорю… Намного сильнее моей Поэмы. А что Вы от меня хотите!? — вдруг с надрывом воскликнул ПОЭТ, метнув содержимое рюмки с божественным напитком в рот. — Писать на заказ, — себя не уважать! Вы думаете, мне не стыдно за это, так называемое, произведение, за мою Поэму!? Стыдно, ещё как стыдно! Дерьмо! Полное дерьмо! И это после «Моей женщины», — образца любовной лирики, который признан всеми! Стыд какой! Истинные ценители поэзии смеются и издеваются надо мною, как хотят. Извините уж меня, ради Бога! Не оправдал Ваших надежд! Хотите казните, хотите милуйте, — мне всё равно! Пожалуй, пойду повешусь!

ПОЭТ вдруг нервно и безнадёжно всхлипнул, тряхнул кудрями и залпом выпил ещё одну рюмку Звизгуна. Некоторое время мы все снова посидели молча, глядя на пылающий камин. Часть свечей уже отжили свой краткий, предопределённый от рождения срок, но их пока никто менять не спешил. Ну и славно… Хорошие мысли, как и откровенная беседа, чаще всего возникают в полутьме. Самое великое рождается на грани! Свет и тьма, огонь и холод, добро и зло…

Незаметно к столу нереальными тенями проскользнули два официанта, поставили на него несколько салатниц, пузатый и запотевший графин, очевидно, с фирменным напитком, поменяли тарелки и растворились где-то в углу, в полумраке.

— Дружище, — сказал я, обращаясь к ПОЭТУ. — Ну, полноте… Не занимайтесь самобичеванием. А собственно, почему бы и нет? Это мероприятие в принципе полезно, если оно, конечно, не перерастает в клинику. Надеюсь, вешаться всерьёз вы всё-таки не собираетесь? Я вот только что слегка поиздевался над собою и над вами. Ну и славно! Как выразилась ГРАФИНЯ, спустил пар. Вы его тоже спустили… Это хорошо. По моему мнению, Поэма ваша не плоха для вещи, написанной под заказ. Как вы это уже поняли, у меня есть вкус. Плюньте на всяких там рафинированных эстетов, критиканов и ничтожных завистников, внемлите гласу простого народа! Ему ваше произведение искренне понравилось. Об этом факте мне также совершенно искренне доложила Тайная Служба. Да, да! Есть такая организация! Но, Бог с нею, не будем портить аппетит…

Я потыкал вилкой в салат, налил в рюмку Звизгуна, опрокинул её в рот, с удовольствием зажевал солёным грибком.

— Кстати, дружище, вы в курсе, что настоящее искусство, истинно талантливое, предназначено лишь для избранных, для сравнительно немногих ценителей и эстетов, а всё остальное, соответственно, для прочих индивидуумов? Это касается и поэзии, и живописи и музыки, и всего остального. Не в курсе? Жаль, жаль… Вы, очевидно, думаете, что искусство — это фундаментальное и монолитное понятие, этакая глыба, которая не может быть разбита на несколько неравнозначных обломков, каждый из которых представляет свою определённую ценность?

Я снова опрокинул в рот рюмку со Звизгуном, крякнул, захрустел огурцом.

— Вы заблуждаетесь, мой друг! Может, — и ещё как может! Это как очень крупный бриллиант, разрезанный на несколько частей. Пара-тройка из них побольше, пять-шесть поменьше, всё остальное — мелкая пыль. Так и искусство. Оно бывает самым разнообразным по качеству и ассортименту, и предназначается разным потребителям. Что-то имеет первый сорт, что-то — второй или третий. А есть ещё и высший сорт! На всё найдётся свой покупатель. Теперь знайте эту, в общем-то, простую и нехитрую истину, и жить станет значительно легче. Пусть ваша Поэма и не является чем-то выдающимся, но скроена она вполне добротно. На первый сорт потянет. Если кто-то после её прочтения ощутит удовольствие, а может быть даже и настоящий экстаз, то считайте, что ваша великая цель облагораживания этого суетного мира достигнута!