Дюна - Фрэнк Герберт

— Субак уль кухар, Хара. В добром ли здравии встречает тебя эта ночь?

Соблюдая те же предписываемые традицией правила, та ответила:

— Субак ун нар. Я в добром здравии.

Слова прозвучали почти без всякого выражения. И Хара снова вздохнула.

Джессика почувствовала, что Алю это забавляет.

— Ганима моего брата дуется на меня, — прошепелявила девочка.

Джессика отметила слово, которое она употребила для Хары — ганима. На выразительном языке вольнаибов оно обозначало «нечто, добытое в бою», а произнесенное с. определенной интонацией еще и «непригодное больше для использования по своему первоначальному назначению». Например, наконечник копья, который подвесили как украшение.

Хара окрысилась:

— Нечего меня оскорблять, дитя. Я знаю свое место.

— Что ты натворила на сей раз, Аля? — спросила Джессика.

За нее ответила Хара:

— Она не только отказалась сегодня играть с другими детьми, она вторглась туда…

— Я спряталась за занавесками и смотрела, как Субайя рожает ребеночка, — вмешалась Аля. — Мальчика. Он так плакал, так плакал. Очень здоровые легкие. Когда он достаточно выплакался…

— Она вылезла и прикоснулась к нему, — продолжила Хара. — И он сразу перестал плакать. Всем известно, что вольнаиб, если он родился в сиче, должен выкричаться при рождении, потому что больше ему уже никогда не разрешат кричать, чтобы не выдать нас во время хаджа.

— Он достаточно выплакался. Я только хотела почувствовать его искру, его жизнь. Вот и все. А когда он почувствовал меня, он не захотел больше плакать.

— Просто; среди людей опять пойдут разговоры, — сказала Хара.

— Мальчик Субайи здоров? — спросила Джессика. Она видела, что что-то глубоко беспокоит Хару, и гадала, что бы это могло быть.

— Здоров так, как только может пожелать любая мать. Они знают, что Аля не причинила ему вреда. Они даже почти не возражали против того, что она к нему прикоснулась. Он угомонился и был совершенно счастлив. Но дело в том… — Хара пожала плечами.

— Дело в странности моей дочери, да? В том, что она говорит о вещах, которые ей не по возрасту и о которых дети в ее годы знать не могут — о далеком прошлом.

— Откуда она может знать, каким был ребенок на Беле Тигойзе? — резко спросила Хара.

— Но он правда такой! Сын Субайи как две капли воды похож на мальчика, которого Мита родила перед Расставанием.

— Аля! — воскликнула Джессика. — Я ведь тебя предупреждала.

— Но, мама, я сама видела, и это правда…

Джессика покачала головой, видя смятение на лице Хары. Кого я произвела на свет? спросила она себя. Дочь, которая от рождения знает все, что знаю я… и даже больше: ей открыты все знания из коридоров прежней Преподобной Матери, живущей теперь во мне.

Дело не только в том, что она говорит, — продолжала Хара, — но и в том, чем она занимается: как она сидит, как смотрит на скалы, как шевелит какой-нибудь одной мышцей на щеке или на тыльной стороне мизинца…

— Это бен-джессеритская выучка, ты ведь сама знаешь, Хара. Разве у моей дочери не может быть наследственных качеств?

— Преподобная Мать, тебе известно, что меня ее странности не занимают. Но люди и их разговоры! Я чувствую здесь опасность. Они говорят, будто твоя дочь — демон, что другие дети отказываются с ней играть, что она…

— У нее очень мало общего с другими детьми, но она не демон. Она просто…

— Конечно нет!

Джессика изумилась пылкому восклицанию Хары и взглянула на Алю. Ребенок казался полностью погруженным в свои мысли, от него исходило ощущение… ожидания. Она перевела глаза на Хару.

— Я отношусь к тебе с почтением, как к человеку из дома моего сына, — начала Джессика и почувствовала, как рука Али шевельнулась в ее руке. — Можешь открыто говорить со мной обо всем, что тебя беспокоит.

— Я недолго еще буду оставаться в доме твоего сына. До сих пор я ждала ради моих сыновей, ради особой выучки, которую они получают как дети Узула. Сама я могла бы им дать слишком мало с того времени, как стало известно, что я не делю ложе с твоим сыном.

И снова Аля пошевелилась, тепло и сонно.

— Ну и что с того, ты могла бы стать для моего сына хорошей спутницей, — сказала Джессика и добавила про себя, потому что подобные мысли неотвязно преследовали и ее саму: Спутницей… но не женой. И затем ее мысли скользнули к главному, самому больному месту: к разговорам, которые велись в сиче про ее сына и про то, что его связь с Чейни сделалась постоянной — иначе говоря, браком.

Я люблю Чейни, думала она, но при этом напоминала себе, что, когда речь идет об особах королевской крови, любовь должна отступить в сторону. Ибо в вопросах брака особы королевской крови руководствуются совсем другими соображениями.

— Ты думаешь, я не знаю, какие планы ты строишь для своего сына? — спросила Хара.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты хочешь объединить все племена под Ним.

— Это плохо?

— Я вижу грозящие ему опасности… и одна из них — Аля.

Аля примостилась поближе к матери, открыла глаза и изучающе оглядела Хару.

— Я наблюдала за вами, когда вы бываете вместе, за тем, как вы прикасаетесь друг к другу. Аля — почти моя плоть, потому что она сестра того, кто мне почти брат. Я наблюдала за ней и охраняла ее с той поры, когда она была совсем крошкой, со времен той раззьи, когда мы бежали сюда. Я на многое насмотрелась.

Джессика кивнула, чувствуя, как в сидящей рядом дочери начинает нарастать беспокойство.

— Ты знаешь, что я имею в виду. То, что она знает обо всем еще до того, как с ней заговорят. Какой еще ребенок в ее возрасте так понимает водную дисциплину? У какого другого ребенка первыми словами к няньке были: «Я люблю тебя, Хара»?

Хара в упор уставилась на Алю.

— Почему, ты думаешь, я сношу все ее оскорбления? Я знаю, что они не со зла.

Аля подняла глаза на мать.

— Да, у меня есть способности к рассуждению, Преподобная Мать. Я могла бы стать саяддиной. То, что я видела, я видела.

— Хара… — Джессика пожала плечами. — Не знаю, что тебе и сказать.

И она удивилась самой себе, хотя и сказала чистую правду.

Аля потянулась и расправила плечики. Джессика почувствовала, что ожидание кончилось, что новое чувство основано на решимости и грусти.

— Мы ошиблись, — сказала Аля. — И теперь мы нуждаемся в Харе.

— Все произошло во время обряда приношения семени, — продолжала Хара, — когда ты, Преподобная Мать, изменяла Воду Жизни, когда Аля жила внутри тебя еще нерожденная.

Нуждаемся в Харе? недоумевала Джессика.

— Кто еще сможет говорить с людьми и научить их понимать меня? — спросила Аля.

— Ты хочешь, чтобы она что-то сделала?

— Она сама знает, что делать.

— Я расскажу им правду, — сказала Хара. Ее лицо внезапно стало постаревшим и печальным, по оливкового цвета коже пролегли морщины, черты лица заострились, делая ее похожей на ведьму. — Я расскажу им, что Аля только притворяется, будто она маленькая девочка, что на самом деле она никогда не была маленькой девочкой.

Аля затрясла головой. По ее щекам побежали слезы, и Джессика так явственно почувствовала волну горя, исходящую от дочери, словно это было ее собственное чувство.

— Я знаю, что я выродок, — прошептала Аля. Это по-взрослому сделанное обобщение прозвучало из уст ребенка как подтверждение горькой истины.

— Ты не выродок! — крикнула Хара. — Кто посмел сказать, что ты выродок?

И Джессика снова изумилась неистовству, с которым Хара защищала девочку. Она видела, что Аля сделала правильный вывод — они действительно нуждались в Харе. Люди поймут ее — и ее слова, и ее чувства, ибо теперь стало очевидно, что она любит Алю как собственное дитя.

— Кто это говорил? — повторила Хара.

— Никто.

Аля вытерла слезы уголком просторной абы матери. Потом расправила ткань там, где она замялась и намокла.

— Тогда не говори так, — приказала Хара.

— Да, Хара.

— А теперь, — сказала вольнаибка, — расскажи мне, на что это было похоже, чтобы я пересказала остальным. Расскажи мне, что случилось тогда с тобой.

Аля проглотила комок в горле и подняла глаза на мать.

Джессика кивнула.

— Однажды я проснулась, — начала девочка. — Это было очень похоже на пробуждение ото сна, только я не могла вспомнить, чтобы я засыпала. Я находилась в теплом и темном месте. И я испугалась.

Вслушиваясь в шепелявящий голосок дочери, Джессика вспоминала тот день в огромной пещере.

— Я испугалась и попробовала убежать, но бежать было некуда. Потом я увидела искру… но не просто увидела. Искра находилась там, рядом со мной, и я различала все ее чувства. Она утешала меня, баюкала, говорила, что все будет хорошо. Это была моя мать.