Танцы с королями - Розалинда Лейкер

Когда Лоренту сообщили, что роды прошли успешно, от радости он на мгновение онемел. Ни одна удача в жизни не вызывала у него столько ликования, сколько благополучные роды третьей жены. Не успев еще как следует разглядеть свою дочь, он уже обожал ее и считал самым прелестям младенцем на свете. Маргарита была тронута до глубины души, заметив, что Лорент, словно завороженный, смотрит на колыбель и никак не может отвести взгляда. Маргарита не могла предвидеть тогда, что он будет баловать их дитя так же, как избаловал бы ее, не будь ее характер иным. Пикард заранее решил, что сделает для Жасмин (второе имя — Мари — было давно девочке в честь матери Лорента) все, что она только пожелает. Ее жизнь станет светлой и радостной. На ее долю не выпадет никаких страданий.

Как только Жасмин сделала свои первые робкие шаги, Лорент принялся хлопотать вокруг нее, словно курица-наседка, бросался на помощь каждый раз, когда она падала, успокаивал нежными словами и конфетами, запас которых теперь не иссякал в его кармане, и в пух и прах распекал няню:

— Разве ты не видела, что Жасмин вот-вот упадет? А если бы она ударилась головкой? Я не потерплю подобной нерадивости!

Маргарита, нуждавшаяся в помощи няни, чтобы иметь возможность заняться делами, просто пришла в отчаяние, потому что Лорент увольнял одну за другой вполне, казалось, подходящих для этой роли молодых женщин. Ее мнительному мужу казалось, что все они не проявляют о ребенке должной заботы. Наконец он, скрепя сердце, доверил-таки воспитание Жасмин Берте Клемонт, женщине с худым, заострившимся лицом, которой было уже за тридцать. Она и стала на долгие годы неразлучной спутницей и наставницей маленькой девочки с каштановыми волосами и темно-синими, как фиалки, глазами.

Еще в 1702 году, за шесть лет до рождения Жасмин, Франция ввязалась в войну за испанское наследство и нажила себе немало врагов. Победы французских войск были редкими и незначительными, в отличие от сокрушительных поражений, которые нанесли им англичане под командованием знаменитого Мальборо при Венлоо, Льеже и Бленхейме. Затем он еще раз вдребезги, наголову разбил французскую армию в битве при Рамилье, и Людовик XIV, взбешенный тем, что небеса лишили его своей милости в тот час, когда он так в ней нуждался, воскликнул в отчаянии:

— И это после всего того, что я сделал во славу Господню!

Войска Людовика продолжали терпеть поражение повсюду, в том числе и в Испании, и положение становилось крайне удручающим. Казна оскудела настолько, что залатать эту финансовую брешь было уже невозможно. Трудности многократно возросли с наступлением страшной зимы, которая обрекла на голодную смерть тысячи французских крестьян. Вскоре, испытывая отчаянную нужду в деньгах, Людовик воззвал к чувству патриотизма французского дворянства и зажиточной буржуазии, попросив состоятельных граждан пожертвовать золотую и серебряную посуду на переплавку с последующей чеканкой монет. Он надеялся этой мерой частично восполнить нехватку средств, необходимых для продолжения войны.

— Только подумать, до чего мы докатились! — с негодованием произнесла Маргарита. — Этой войны вообще не случилось бы, если бы вдруг нашему королю не взбрела в голову дурацкая идея, что его внук должен править Испанией!

Лорент знал, что все, что бы ни делал король, казалось Маргарите ошибочным, и не стал возражать, указав на то, что, в конечном счете, Франция значительно укрепила свое влияние в Европе, посадив на испанский престол своего человека. Догадывался он и о том, что ей тяжело было расставаться с серебряной посудой Огюстена, доставшейся ей вместе с Шато Сатори.

— Давай отдадим лишь то золото и серебро, которое появилось в этом доме с тех пор, как он стал твоим, — предложил Лорент. — У нас останется еще вполне достаточно!

Маргарита наградила его благодарной улыбкой:

— Это великолепная идея!

Помимо денежной суммы, из Шато Сатори на ближайший сборный пункт были отвезены два больших ящика с золотой и серебряной посудой. Люди выстроились в очередь, чтобы сдать множество замечательных предметов, представлявших собой большую художественную ценность. Будь они проданы за рубежом, их владельцы получили бы небольшие состояния. Маргарита с грустью в сердце думала о том, что сокровища Франции и ее народа безжалостно бросаются в топку войны. Такая же судьба постигла и почти всю украшенную серебром мебель, которая во многом способствовала прославлению Версаля. Каждый предмет являлся в своем роде уникальным шедевром; по изяществу линий и орнаменту этим вещам не было равных во всей Европе. А теперь все это влилось в поток драгоценного металла, навсегда уносивший значительную часть художественного наследия нации.

Маргарита настояла на том, чтобы спасти от переплавки еще одну вещицу, принадлежавшую Лоренту. Это была очаровательная серебряная орнаментированная мисочка, из которой Жасмин каждый день ела кашу и суп. На дне и по краям миски остались сотни царапин, сделанных ложками ее отца и его предков, когда все они были в таком же возрасте, а теперь к ним добавлялись и метки от ложки Жасмин.

Маргарита любила дочь и считала себя хорошей матерью, но по прошествии некоторого времени стало ясно, что между ней и Жасмин не будет той близости, какая возникла у нее когда-то с ее матерью, Жанной Дремонт. Все чаще она задумывалась над этим. Иногда Маргарите казалось, что трудные, полные лишений времена заставляют родителей и детей тянуться друг к другу, создавая тем самым очень прочные связи, но тут же приводила аргументы, опровергавшие эти предположения, и главным из них была невероятно сильная взаимная преданность Жасмин и Лорента.

Сразу же чувствовалось, что Жасмин — дитя своего отца. Она с нетерпением ждала его с работы, а завидя издали, стремглав мчалась ему навстречу и с ликующим визгом взлетала вверх в его заботливых руках. Подарки, приносимые им, конечно, радовали ее, но они не имели существенного значения, ибо Жасмин уже привыкла к ним и скоро забывала. Главное удовольствие доставляло ей общение с отцом — то, что он все свое время посвящал ей, либо читая дочери детские книги, либо участвуя в ее играх, что она ценила больше всего.

Маргарита делала все от нее зависящее, чтобы помешать Лоренту избаловать ребенка непрерывным потаканием всем ее капризам. Ее не оставляла надежда, что строгая, но справедливая дисциплина поможет исправить все промахи Лорента. В этом она получила поддержку Берты.

— Я не потерплю непослушания и глупых капризов в детской! — так говорила обычно няня всякий раз, когда ей приходилось сталкиваться со своеволием и упрямством своей питомицы. Берта Клемонт отличалась многими превосходными качествами — трудолюбием, — опрятностью, дисциплинированностью. Она была предана своим теперешним хозяевам и благодарна за щедрые подарки и особые привилегии, которыми пользовалась в доме. Нигде до этого ей не жилось так вольготно, как в Шато Сатори, и Берта изо всех сил старалась показать, что заслуживает этих знаков внимания и проявляла неистощимое рвение. Однако был у Берты один существенный изъян, который остался незамеченным как Маргаритой, так и Лорентом. Если в прошлом она и была способна испытывать какое-то чувство теплой материнской любви и заботы, то к тому времени, когда она поступила на службу к супругам Пикард, суровый жизненный опыт начисто его вытравил. Она не испытывала ни малейшей симпатии к Жасмин и выполняла свои обязанности с холодной и бездушной старательностью. Ее нельзя было упрекнуть ни в чем, кроме одного — она относилась к девочке не как к маленькому, но достойному уважения человеку, а как к предмету, порученному ее заботам. Она без колебаний применяла строгие меры наказания — больно дергала девочку за ее ярко-коричневые локоны или же угрожала посадить на десять минут в темный чулан, и этого вполне хватало, чтобы подавить любой бунт Жасмин в самом зародыше, потому что, несколько раз испробовав на себе крутой нрав няни, девочка побаивалась ее.