Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

Проститутка, распластавшись по полу, громко булькает, из ее горла толчками вырывается кровь. Она едва слышно хрипит, что-то беззвучно шепчет, глядя мне в глаза. Кашлянув напоследок разок-другой, она переворачивается на бок и умирает.

Я уже собираюсь уходить, но спиной чувствую чей-то взгляд. Оборачиваюсь, через приоткрытую дверь вижу, что смежная комната – небольшая каморка с двумя кроватями и крошечным столом. На пороге стоит девочка, на вид пять-шесть лет, белокурая и зеленоглазая; она могла бы выглядеть милой, если бы не большой нос-картошка – совсем как у матери.

– Тише, – говорю я вкрадчиво. – Тише, дитя Божие.

Девочка округлившимися от страха глазами смотрит сначала на мертвую мать, затем на меня, затем переводит взгляд на стилет в моей руке. Ее глаза наполняются слезами, уголки рта ползут вниз, вот-вот разрыдается.

Нас отделяет несколько шагов, слишком далеко, чтобы ударить вовремя. «Мама, – вырывается надсадный крик. – Мамочка! Убили, убили!» Ребенок продолжает истошно орать, хлопает дверью, щелкает пружина замка. Дергаю ручку: закрыто.

Внизу начинается переполох, я слышу звук падающих стульев и бьющейся посуды. Брат Пустельга…

Из тайных ножен, вшитых в подкладку рукава, я достаю кинжал: им можно резать и рубить, а не только колоть. Держа перед собой клинки, решительно иду вперед; годы тренировок прошли недаром – поступь мою не могут выдать даже скрипучие доски, но что мне она теперь?

Из-за запертых дверей слышится возня, громкие вздохи и стоны. Тихо радуюсь, что переполох внизу не испугал клиентов продажных девок: с суматохой всегда хуже.

Мне удается ударить первым: понтигал, поднимавшийся по лестнице, получает удар стилетом в сердце. Я ловко подсекаю раненого врага, и он падает на товарища, бредущего следом. Два толстомясых здоровяка кубарем катятся с лестницы. Один понтигал заменяет троих солдат? Ха! Ложь, как и всё вокруг.

Пока мои визави, мертвый и живой, катятся вниз, я решаю сбежать по перилам, но это оказывается огромной ошибкой: древком бог весть откуда взявшегося протазана меня подсекают, и я лечу вниз. Целых девять футов разделяли меня и пол, девять футов до боли. Удар выбивает из легких весь воздух, стилет и кинжал улетают в неизвестность. Осознание собственной беспомощности взбадривает не хуже ведра ледяной воды: я безоружен, лежу спиной кверху.

– Это тебе за Яцека, курва! – Тяжелый сапог с хрустом врезается в ребра и даже немного подбрасывает меня. Больно, чудовищно больно, но я умею терпеть. Еще один удар – на этот раз в лицо, я картинно перекатываюсь; распластавшись по доскам, делаю вид, что потерял сознание.

– Брат Пустельга… – слышу я упавший голос брата. – Вы пожалеете! Вы горько пожалеете!

– Один крысеныш из «Серой радуги» против троих понтигалов. Сумасшедший говнюк, сдавайся – и даже останешься цел. Пан Псарь давно хотел испробовать вашего брата в яме, а тут такая удача!

– Этот ублюдок зарезал Яцека… – тяжело отдуваясь, пробасил понтигал, тот, которого я сбросил с лестницы.

– Прощелкал клювом. И поделом. Пан Псарь, конечно, расстроится, но понтигалы иногда умирают. Двести гальдов за каждого монаха – не меньше.

Я вслушиваюсь в гул шагов и дожидаюсь, пока здоровяк с укороченным копьем-протазаном не повернется ко мне спиной. Открываю глаза и с опаской оглядываюсь по сторонам: брат Пустельга стоит на столе, держа в руках длинный сапожный нож и фальшион, отобранный у понтигала. У элитных бойцов пана Псаря побитые рожи; я даю волю чувству гордости: брат потрясающ! Краем глаза замечаю корчмаря, застывшего у стойки и с покорностью наблюдающего за происходящим. Вряд ли это сработает, но иных вариантов склонить чашу весов в нашу пользу, пожалуй, нет. Собрав всю волю в кулак, я перекатываюсь на бок, встаю на корточки и отталкиваюсь что есть силы. Прыжок получается сносным: я долетаю до стойки, изловчаюсь схватить корчмаря за ворот рубахи и помогаю его голове встретиться со столешницей. Корчмарь сползает за стойку, я хватаю длинный нож, которым резали ржаной каравай, и ныряю следом за корчмарем. Грузный мужик почти потерял сознание, мне едва хватает сил, чтобы поставить его на ноги. Корчмарь что-то шепчет жалобно, маленькие кулачки он сложил на груди, плотно прижав локти к бокам. Лезвие ножа немилосердно подпирает его кадык.

– Милые люди, – обращаюсь я к понтигалам, – прошу вас, дайте нам уйти.

Я успеваю разглядеть понтигалов: двое местных – черноусые, голубоглазые, а третий – желтокожий, узкоглазый и плосколицый: из Баев – сын степей.

– Хер там, – ответил понтигал с синей повязкой на руке. Старший. – Если бы твой братец не подорвался, когда Айгын с Яцеком пошли наверх посмотреть – почему дите орет, если бы ты не проткнул Яцека, то разговор был бы другим. Деретесь красиво, пан Псарь оценит. Но сделайте милость: сдавайтесь сами. Вы должны хозяину за Яцека, и видится мне, что два лжеинока за годик-другой смогут окупить его затраты. Поэтому, дорогой мой «монах», это и в ваших интересах.

– Милые люди, вынужден вам отказать. Также предупреждаю: если кто-то из вас будет излишне настойчив, у пана Корбутовича появится второй рот – поперек шеи.

– Да и хер с ним, режь!

Корчмарь, до сей поры бормотавший себе что-то под нос, вдруг оживляется. Он громко крякает и начинает тяжело дышать.

– Ние можна! Ние можна! Пять детей у пана, пять! Жена не тянет. Инок отпускает пана Корбутовича, пожалуйста! Пан Корбутович умоляет!

Что ж, выбор невелик. Короткий взмах – вжик! – податливая плоть разъезжается под острой сталью. Пан Корбутович хрипит и хватается за перерезанное горло, безуспешно пытаясь остановить кровь. Я пинаю тело к единственному входу за стойку (понтигалы точно не будут прыгать через нее), в мою сторону летит протазан, но копье, предназначенное для рукопашной схватки, в полете слишком медленно, увернуться не составляет труда. Я пячусь к окну, прыгаю спиной вперед и выбиваю стекло. Слава удаче!

«Брат Пустельга! – слышу я крики брошенного на произвол брата. – Брат Пустельга!»

Теперь это его проблемы. Кодекс говорит, что, если ситуация требует, – лучше бежать и выжить, чем попытаться спасти и погибнуть. Это как раз тот случай. Ни в коем случае нельзя опаздывать на епитимью!

День сегодня поганый, но я жив, в рукавной петле покоится нож, а это уже немало.

III

– Простите, пани, но мы не можем его взять. Сами поглядите, – плешивый носатый монах жестом обводит толпу чумазых ребятишек. – Еще один рот, а времена, прости нас Господь, сами знаете какие.

Мать, даже будучи истощенной до предела, выглядит крепче монаха. Кажется, она давит на него самим своим ширококостным крестьянским естеством. Тем не менее – монах умудряется смотреть на нее свысока, проигрывая в росте.

Мать сдается, она падает на колени перед этим