Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

если приглядеться, то можно заметить – они примерно одного роста и одного возраста. Понтигалы, элитные воины пана Псаря. Говорят, один понтигал в бою заменяет троих солдат. У меня нет желания это проверять.

Темнеет: брат, ну где же ты? И будто бы в такт нарастающему волнению он входит в корчму: целехонький, без следов крови, без одышки от долгого бега. Брат садится рядом; улыбается, и шрам на его изуродованном лице растягивается и бледнеет. Добрый корчмарь тут же приносит ему поднос с ломтем свежеиспеченного хлеба и кувшинчиком воды.

– Два инока! Счастливый день, удача! – воркует корчмарь. Брат сдержанно его благодарит.

Как и велит Кодекс, я подавляю свой гнев, но у себя в мыслях тяну корчмаря за край воротника, бью его головой о столешницу, а затем одним решительным выпадом загоняю ему в шею стилет.

– Крестьяне бунтуют, брат Пустельга, – говорит брат извиняющимся тоном. – Граф-регент послал армию, чтобы разобраться. Мне пришлось выбирать иную дорогу, чтобы не попадаться на глаза. Неспокойные нынче времена.

– Неспокойные, – соглашаюсь я. – Нужно снять комнату, у нас есть еще несколько часов перед дорогой. Я бы предпочел поспать.

– Поспи, поспи, брат. Я очень проголодался с дороги, сними комнату – я позже к тебе поднимусь.

Молча киваю и иду к стойке, корчмарь встречает меня улыбкой.

– Нам с братом нужна комната до утра. Можно с одной кроватью, кто-то из нас поспит на полу.

– Есть комната для инока. Есть! Только… – корчмарь понижает голос, взгляд его становится виноватым, как у нашкодившего пса. – Вот только комнаты для панов, чтобы с женщинами… Бардзо пшепражам! Будет шумно…

– Нам все равно. Мы привыкли спать там, где Господь велит встретить сон. Сколько за комнату?

– Нет! Нет! Без пиньендзы. Инок молится за пана Корбутовича, пан Корбутович не берет гроши с божьего человека.

Вот оно что… Грешен делами, да чист намерениями? Что ж, пожалуй, можно сделать вид, что я удовлетворен благочестивыми порывами стыдливого корчмаря.

– Спасибо, пан Корбутович. На службе я упомяну ваше имя в молитве. Это красивый поступок, церковь его не забудет.

– Что вы, что вы! – Корчмарь краснеет и отворачивается. Спустя мгновение один из понтигалов требует новую кружку пива, и сконфуженный пан Корбутович с удовольствием готов выслужиться.

Я ненавижу понтигалов. В чем-то они похожи на нас: еще в раннем отрочестве их отнимают у матерей, чтобы превратить в идеальных воинов. Пан Псарь, пожалуй, стал одержим созданием безупречной породы бойцов: ребенок должен быть высок и крепок, должен хорошо набирать вес и иметь отменное здоровье. Чаще всего это дети зажиточных крестьян, которые добровольно приходят в Лудус, их родители еще и приплачивают Псарю, потому что быть понтигалом – честь. Сын понтигал – это надежда на сытую старость.

Нас же братья находят в подворотнях и сточных канавах, за краюху хлеба выкупают у городских нищенок, они уводят нас с пожарищ деревень, сожженных кочевниками; матери отдают детей «Серой радуге», боясь, что иначе оные могут умереть от голода. Но на этом наши беды не заканчиваются: братья ведут нас в свои тайные места. Там мы становимся Воробьями. Если дошел до своего «храма» и не умер от голода и жажды, гордись: скоро ты станешь Рябинником. Тебя будут уничтожать изнуряющими тренировками, заставят пить собственную мочу, ты научишься спать в луже под открытым небом, и так многие годы подряд. А после, когда тело выдубится под ветрами и дождями до деревянной твердости, когда кожа станет похожа на пергамент и мускулы превратятся в тонкие стальные канаты, ты станешь Пустельгой. И это последний шаг перед тем, как вознестись или умереть. Но из сотни Воробьев выходят лишь пять Пустельг. И в этом наша честь. Быть понтигалом просто, когда заботливый пан оберегает от всех невзгод, чтобы ты смог отработать каждый вложенный грош.

Я беру ключи со стойки и неторопливо бреду по лестнице на мансардный этаж. Что тебе фальшивые крики проституток, когда за трое суток поспал от силы час?

На брелоке выгравирован треугольник, украшенный затейливым узором, этот же знак и на двери нашей с братом Пустельгой комнаты. Я отпираю дверь и оказываюсь в непривычной роскоши: дощатые стены украшены коврами, на полу разбросаны медвежьи шкуры, широкую двуспальную кровать покрывает щедрая россыпь шелковых подушек. В шаге от кровати дверь в смежную комнатку, должно быть уборную или кладовую. Что ж, пан Корбутович действительно очень хочет спасти свою душу, раз уж оставил ночевать монахов в своем лучшем номере.

Это недоступное благо – уснуть без одежды, чтобы тело дышало; хотелось бы сбросить с себя промасленную робу, но тогда я останусь беззащитным. Уже нет нужды бороться с усталостью, и я одетый падаю на мягкий матрац, полностью отдаюсь во власть сонной неге. Однако же поспать так и не удается; кто-то уверенно отворяет дверь смежной комнаты…

Я переворачиваюсь на спину и вжимаюсь в изголовье кровати. Кровь стучит в ушах, тело готово к бою; но это проститутка, всего лишь проститутка… Белокурая и полногрудая женщина тоскливой увядающей красоты. Она громко смеется, запрокидывая голову назад, и я замечаю, что в глубине рта у нее не хватает зубов.

– Утехи входят в стоимость номера, – говорит проститутка, ослабляя пояс на халате; наружу вываливаются тяжелые груди с синюшными прожилками вен.

– Уходи, я монах.

– Монах, х-ха, – проститутка снова смеется. – Что ж, я всегда мечтала отведать невинного отрока, и я уверена – тебе понравится!

Она надвигается стремительно; я не успеваю спрыгнуть с кровати, и распутница оказывается сверху. Она крупнее меня и, стало быть, тяжелее.

– Посмотрим, что монашек утаил от всех женщин мира, т-а-а-к.

Зачем-то разрешаю ей сунуть руку под робу – в мое исподнее, улыбка сползает с лица распутной бабы, когда вместо твердого и жилистого уда она обнаруживает пустые, истерзанные чресла. Она еще раз проводит руками по шрамам и взвизгивает. Видит Бог: мне бы очень хотелось, чтобы она исполнила свой долг, а я – как мужчина – свой. Но я не мужчина, я – Пустельга. Эта мысль распаляет пламя ненависти в сердце: убей, переродись и вознесись!

Наступает время расплаты: высвободив ногу из-под тяжелой туши, я решительно бью пяткой в лицо, шлюха взвизгивает и валится на пол. Я вскидываю руку, стилет из рукавной петли удобно падает в ладонь. Моя сладостница трясущейся рукой пытается остановить носовое кровотечение.

– Я… Откуда могла знать, что ты из лжеиноков? Обычно монахи не отказывают, вот и я подумала… Прости, пожалуйста, лучше уходи. Не тронь и уходи, клянусь, я никому ничего не скажу. Я… Кхя…

Удар стилета заставляет ее поперхнуться словами.