Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

двое… Мы последние, а пополнение еще не подоспело. Надеюсь, что у Игумена есть на примете парочка талантливых Рябинников, которым стоило бы сменить оперение раньше срока.

Брат молча показывает мне карту. Игумен щедро заплатил другим лжеинокам – ордену Чумных кротов, чтобы те прокопали тоннель. Из него мы попадем к отхожим ямам темницы. Почти половина версты под землей, весь путь ползти в нечистотах: что ж, если это единственный путь – так тому и быть.

Слава небесам, тоннель оказывается не таким низким, как можно было предположить: можно идти, согнувшись, но все же идти. Я ожидал большей грязи: холодный подземный ручей приносит застоявшуюся вонь дерьма и мочи, но под ногами всего лишь вода. Я судорожно вспоминаю, как прятался в деревенском сортире на одной из прошлых епитимий: меня искали рыцари, но так и не нашли. В тот день дерьмо я выковыривал даже из ушей.

– Долго еще? – спрашиваю я у брата.

– Осталось чуть-чуть, еще пара поворотов – и мы будем на месте.

Я иду позади, брат в вытянутой руке несет фонарь с тощей свечкой; света едва хватает, чтобы освещать пространство на два шага впереди. Но поворотов оказывается гораздо больше. Когда я уже уверен, что стоит повернуть обратно, мы видим неверный оранжевый свет, пробивающийся сквозь щели дощатого пола.

– Здесь брошенное крыло темниц. Игумен говорит, что наш купец уже очень давно не держит пленников. – Брат поворачивается ко мне, его смуглое лицо в свете свечного огонька становится и вовсе черным. – Серьезной охраны, скорее всего, мы не встретим. Но лучше быть тише мыши.

Я лишь киваю в ответ; вдвоем мы пробуем доски на прочность: пол здесь гнилой, и трухлявая доска с едва различимым скрипом отделяется от балки. Мы с заметным усилием протискиваемся сквозь узкий лаз; если бы наши робы не были промаслены мирой, наверняка бы застряли.

Мы прячемся за большим деревянным ящиком. Старый купец превратил темницы в склад: насколько хватает взгляда – весь этот бесконечный коридор уставлен ящиками, тюками, корзинами и бочками. На стенах висят крошечные масляные лампы, светят они очень тускло – едва-едва превозмогают тьму.

Брат прикладывает палец к губам, но я и сам вижу: чуть вдали неспешно ковыляет кривой силуэт. Он движется в нашу сторону, громко покряхтывая. Это явно немолодой человек. Он подходит ближе – на расстояние выстрела из духовой трубки – и мой брат немедленно применяет свое диковинное оружие: дротик впивается в шею старика почти без шума. Старик негромко крякает и с тихим стоном оседает на пол. Брат снаряжает новый дротик, я обшариваю тело в поисках ключей. Увесистая связка обнаруживается во внутреннем кармане камзола, старик вооружен лишь коротким мечом, почти что кинжалом. Я забираю это оружие в качестве трофея и перерезаю его хозяину глотку – для верности.

– Лишнее! – говорит мой смуглый брат. В его голосе читаются легкие нотки обиды. Он готовит отраву сам и очень этим гордится.

Мы крадемся вверх по винтовой лестнице, и это немного тревожит: в проеме помещается только один человек, а это значит, что в открытом бою я буду драться в одиночку, потому что брат не сможет выстрелить из-за моей спины. Я знаю, что и он погибнет в случае беды, но от этого не легче. Кодекс велит скрывать страх при любых обстоятельствах; я слышал, что с возрастом это дается легче, но я еще слишком молод, чтобы одержать сокрушительную победу над собственным страхом. Я достаю нож корчмаря из рукавной петли, в правой ладони сжимаю трофейный короткий меч. Мои руки дрожат, и я даже рад, что брат Пустельга сейчас идет позади и не видит моего позора.

Я слышу шорох наверху и даю брату знак быть начеку. Переступая босыми ногами по влажным каменным ступеням, я двигаюсь почти без шума. Виток, еще один, еще… Из-за поворота мелькает краешек плаща, подавшись чуть вперед, я вижу блеск латных сапог. Слишком опасно… Нельзя атаковать: человек, закованный в броню, поднимет много шума; в ночной тиши грохот упавшего тела привлечет его товарищей по оружию.

Я завожу руку с ножом за спину и делаю круговой жест: «Идем тише».

Стражник что-то бурчит под нос и громко рыгает, тянет кислым пивным духом. Он пьян.

– Курва, и-ик! – Голос стражника полон грусти. Кажется, его вот-вот вырвет. – Под наши-и-и ноги больше нет дорог! Все кончено, но должен быть предлог… И-ик. Иначе просто тле-е-ешь без огня-я: с тобой нельзя и без тебя нельзя! О-о Мари-и-я!

– О Мария! – раздается писклявый тенорок откуда-то слева.

– О Мария! – баритон с правой стороны.

– Мудаки! – обиженно кричит стражник. – Я вас ненавижу! Я… Бхэ-э-эхь! – Его тошнит. Судя по звуку, он наблевал себе на поножи: каплет.

Жду, когда пьянчугу стошнит еще раз, а потом нападаю: коротким мечом приподнимаю кольчужный капюшон и бью ножом в шею. Лезвие с тихим хрустом входит между позвонков. Стражник успел лишь тихонько хрипнуть, а потом завалился на бок, рухнув лицом в собственную блевотину.

– Эд, ты слышал? Он упал, кажись, – гремит баритон.

– Сегодня его последнее дежурство, – сочувственно звенит тенорок. – От него жена ушла к городскому кузнецу – устала от сырости в подвальной каморке без окон. Михей сам просил капитана найти ему замену. Увольняется.

– Бедолага…

Я снимаю с трупа капюшон и оттряхиваю его от остатков блевотины, надеваю, затем снимаю с застежек плащ и кутаюсь в него.

Жестом указываю моему спутнику брать баритона, сам же иду налево по коридору.

– О Мария… – хриплю максимально жалким голосом. – Под наши ноги больше нет дорог…

Из темноты коридора раздается звонкий смех; у стражника есть факел – он идет в мою сторону.

– О Мария…

Он подошел ближе, теперь его можно разглядеть: тощий и долговязый детина, из-под капюшона пелерины выпросталась светлая прядь и упала на лицо. Он улыбается.

– Михей, тебе лучше отдохнуть, старик… Сегодня весело, а завтра будет паршиво. Иди-ка ты приляг. Что… Что за?.. – В нескольких шагах позади раздается привычный стук. Такой звук издает тело, которому помогли упасть: брат взял баритона.

– Ми… Михей?

Кончик моего меча уперся детине в нижнюю челюсть: дернется – и я одним движением вскрою ему глотку.

– Он мертв. Ты можешь к нему присоединиться, – говорю я тихо, на границе слышимости, – а можешь сказать нам, где сейчас хозяин, и мы тебя пощадим.

– Лжеиноки… – Стражник тяжело сглатывает, задевая кадыком острие меча. – Вы меня все равно убьете… А-А! А… – Едва зародившийся крик сворачивается в неразборчивое хрипение. Из глазницы долговязого торчит дротик с синим оперением: паралитический яд. Стражник застывает словно статуя, хрипит, слепо уставившись в сводчатый