Триптих. Одиночество в Сети - Януш Леон Вишневский

С благодарностью,

P.S. Ничто с Тобою не сравнить…

Почему постэпилог?

Потому что он существовал в моем воображении еще до Пролога. Он был там с самого первого слова «Одиночества…», которое я набрал на клавиатуре компьютера. Не было там еще ни второй главы, ни середины, ни эпилога. Но Постэпилог уже был. Я создал его в Берлине, на скамейке железнодорожной станции Лихтенберг, в полночь, 18 августа 1998 года, когда начинался день моего рождения, и на этой скамейке я ждал поезда на Франкфурт-на-Майне. Я не оставил Постэпилог в рукописи «Одиночества…», которую передал в издательства «Czarne» и «„Prószyński i S-ка“», потому что тогда мне казалось, что он этой книге не нужен. Но теперь, через два года после первого издания «Одиночества…» и после почти девяти тысяч мейлов, у меня сложилось впечатление, что тогда я ошибался…

Пятнадцать минут спустя…

ОН: Достал из кармана пиджака пачку синих банкнот. Всё, что было при нем. Одну спрятал обратно, остальные положил около пепельницы с тлеющей сигарой. Осторожно, чтобы не стряхнуть пепел, взял сигару и окунул мундштук в вино, а после глубоко затянулся. Медленно выпустил дым, поднес бокал к губам, закрыл глаза — так делают, когда целуются, — и самозабвенно смаковал. Во время поцелуя закрывают глаза, чтобы обострить другие чувства; он тоже хотел интенсивнее ощутить вкус. Хотел забрать этот вкус с собой. Навсегда. Французское каберне совиньон 1996 года. На прощание.

Выпил вино, оставив немного на дне бокала. Горящий конец сигары окунул в то, что осталось в бокале. Она погасла с шипением. Потом он прижал бокалом банкноты к столешнице, встал и молча направился к выходу.

Огромные, обитые черным бархатом двери, повинуясь инфракрасным датчикам, раздвинулись, пропустили его и закрылись за ним. Наступила тишина. Натали Коул пропала вместе со щелчком электрической защелки в дверях и теперь пела о любви только тем, кто остался в баре. Свет, тишина и холод гостиничного холла отрезвили его. Он чувствовал себя как после пробуждения, когда память еще хранит подробности сна и хочется в него поскорее вернуться. Он помнил, что ребенком ему иногда это удавалось. Он возвращался в сон, и сон продолжался.

Только это было так давно. Теперь он вернулся в мир. В совершенно другой мир. Ведь бар — это совершенно другой мир. Он вдруг понял, что каждый бар в его жизни был чем-то вроде другого мира. И действительно, в барах разыгрывались настоящие драмы, в барах ликвидировались или возрождались к жизни государства без учета интересов населявших их народов, в барах Троцкий и Ленин, пока еще не разошлись так радикально, чтобы перестать разговаривать друг с другом, за водкой, самогоном и закусками готовили Октябрьскую революцию. Именно в баре двадцатитрехлетний Гейзенберг на заляпанной горчицей салфетке доказал подвыпившим коллегам-физикам, что можно находиться в нескольких местах одновременно при условии, если это описать в квантах. Они сразу все поняли и вне себя от восторга заказали восемь бутылок божоле примёр, потому что на дворе стоял третий четверг ноября. А много лет спустя Гейзенберг за эти формулы на бумажной салфетке получил Нобелевскую премию. Принцип неопределенности, эта гениальная идея на границе физики и мистики, зафиксированная математической формулой с постоянной Планка рядом с пятном от горчицы! Он сам видел эту салфетку в Гёттингенском музее. А в парижских барах Тулуз-Лотрек рисовал тут же на заказ портреты проституток, принимая плату сначала графинчиками, а потом уж и бутылями вина. Случалось, что он истреблял гонорар за картину прежде, чем приступал к следующей. Это бар в Монтерее на тихоокеанском побережье Калифорнии, куда ежедневно в течение нескольких месяцев приходил Стейнбек и на коричневой бумаге, в которую завертывали рыбу, писал свой знаменитый роман «Консервный ряд». Это ведь в баре или в каком-то похожем месте Хемингуэй, а потом Гитлер, а также Кортасар, а еще Хласко,[50] а еще Бергман…

Итак, в барах рождались и гибли целые куски цивилизации. Может быть, именно поэтому люди ходят в бары, вместо того чтобы купить в восемь раз дешевле вино или пиво в магазине на углу и выпить перед телевизором, сидя на удобном диване, с кошкой, спокойно спящей в ногах. Но даже если пить перед телевизором, то все равно лучше пить вино перед телевизором в баре. Потому что бары быстро приспособились и поставили телевизоры на полки под потолком. Чтобы было как дома.

Люди охотнее всего пили перед телевизором именно в барах. Одинокие до такой степени, что, всматриваясь невидящим взглядом в экраны, подвешенные над полками с бокалами или разноцветными бутылками, они пили с комментаторами матчей по баскетболу, футболу или регби или с театрально возбужденными и загримированными до неестественного загара молодыми аналитиками с Уолл-стрит. Поднимали, как в забытьи, бокалы и пили, когда выигрывала какая-нибудь из команд, название которой они даже не удосужились узнать, пили за новые показатели индекса Доу-Джонса на Нью-Йоркской бирже. Все равно за что, главное, что был хороший повод не пить дома в одиночку.

Однако иногда лучше — для всех — было бы оставаться дома. Он знал об этом из разговора с одной барменшей с Восточного побережья Соединенных Штатов.

Его послали с докладом на конгресс в Колумбус, штат Огайо. Никто из института не хотел ехать. Все были так заняты подготовкой к Рождеству, что конгресс в Колумбусе, штат Огайо, непосредственно перед праздниками казался наказанием за лень или первым предупреждением перед грядущим увольнением. «А вы ведь, если не ошибаюсь, не очень обременены праздничными хлопотами, правда?» — однажды утром спросил его шеф как бы случайно, когда они оказались у кофейного автомата на кухне. Правда. Он вообще «не был обременен праздничными хлопотами». Он просто старался дожить от 23 декабря до Нового года. Это не требовало никаких хлопот. Сочельник на работе за компьютером не требует никаких хлопот. Достаточно, как и всегда, приехать на работу. Только вечером надо быть повнимательнее. Лучше сидеть с выключенным светом, чтобы охранник не заметил. Вроде как можно. А объясняться почему, как-то глупо.

Полетел. Было это два года назад. В начале декабря. Еще до Нее. Ему совершенно не хотелось лететь, потому что в Колумбусе, штат Огайо, даже май действует депрессивно, не говоря уж о ноябре и декабре. Потому что Колумбус, штат Огайо, это город, который возник только затем, чтобы еще где-то можно было построить очередной «Макдональдс». Он помнит, что в первый вечер после изнурительного дня конгресса он пошел в бар на главной улице. Ярко расцвеченное неонами здание в округе. У бара был общий паркинг с «Макдональдсом».

Он вошел в дымный и шумный зал. Весь бар был забит под завязку, но он нашел в углу остававшийся свободным табурет и сел. Прямо напротив телевизора, по которому шел черно-белый фильм с Фредом Астером. Через несколько минут он заметил, что мужчины смотрят на него с нескрываемым удивлением. Женщин не было, только барменша в сером костюме, в синих спортивных туфлях и с розовой заляпанной косынкой на шее. Выглядела лет на шестьдесят. В большинстве американских баров, где случалось ему бывать, за барными стойками стояли или мужчины, или очень молодые женщины. Сначала он пригляделся к барменше. В эллипсе барного пространства она чуть ли не бегала, принимая заказы, наполняя рюмки и бокалы разноцветными жидкостями, выбивая суммы на кассовом аппарате. У него создалось впечатление, что все собравшиеся в баре ее хорошие знакомые. Но, подавая ему очередную рюмку, она задержалась и сказала:

— Знаете, а на этом месте вот уже восемнадцать дней никто не сидел.

Он посмотрел на нее с интересом.

— Понимаете, в четверг, восемнадцать дней назад, сел здесь наш Майкл. В вашем возрасте, а может, помоложе, только волос на голове поменьше. Он держал газетный магазин недалеко от ратуши. Все у него шло хорошо. Очень хорошо. Недавно получил лицензию на этот самый новый тотализатор. Только ему в Колумбусе дали такую лицензию. Восемнадцать дней тому назад пришел, как и всегда, сел на это место и заказал две порции виски без льда. Принесла ему шотландское, потому что знала, что он больше всего любит шотландское. Было немного странно, потому что он никогда не заказывал две порции за раз. Я хорошо его знала. Он приходил сюда каждый день, с тех пор как я работаю здесь. Одиннадцать лет. Поставил оба стаканчика перед собой. Выпил первый. Потом взял второй, быстро выпил до половины, достал пистолет, выстрелил в экран, когда выступал тот тип, который по спорту на Эн-би-си. Допил виски, отставил стаканчик, насухо вытер салфеткой место под стаканчиком, достал из кармана кожаной куртки (представляете, он ходил в этой ужасной старомодной куртке даже летом) синий конверт и положил у стакана. Потом вставил дуло пистолета в рот и нажал на спусковой крючок. Ему снесло три четверти головы. Это все брызнуло на стену, так, на высоте вашего плеча, а сам он упал на стойку. Сидел так, пока не приехала полиция. Конверт взяли. Я хотела еще до них его забрать, но кровь полностью залила его. А я, знаете, в это не верю. Считай, каждый в этом баре одинок, но никто ж не убивает себя. Наверняка наделал долгов.