Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

В 2 часа выехали в виллу Кугель к господину Болену Круппу. Еще в Берлине меня спросили, желаю ли я побывать в Эссене, и я ответил, что с большой охотой. Меня не столько в данном случае интересовали заводы, которые требовали значительно больше времени для изучения их, специальной подготовки, которой у меня не было, сколько вопрос постановки рабочего вопроса на этих заводах и, особенно, разрешение квартирного вопроса, рабочие городки, о которых мне приходилось столько читать и слышать. Последнее имело особый интерес для меня в связи с тем новым Киевом, который мы предполагали строить в будущем и при котором хотелось использовать весь опыт Запада. Все, что я видел в Эссене, превзошло все мои ожидания. В вилле Кугель нас встретили очень радушно господин Болен и его жена, единственная дочь и наследница старого Круппа, еще молодая и красивая женщина. Не говоря уже о царской роскоши дворца, в котором усилиями двух поколений собраны многие цепные произведения искусства, чувствовалось во всех мелочах, что деньги туг не имеют значения. Там же и картинная галлерея, предоставляющая из себя собрание очень дорогих картин, по видно, что они покупались просто потому, что денег было много, почему же не купить, если это возможно. Не было того любительского подбора, той классификации, которые отличают действительных знатоков искусства. Тут было всего понемногу. Зато простота самих хозяев, их скромность меня очаровали, в особенности личность хозяйки. Я получил впечатление, что вопросами производства она совершенно не занимается, предоставив это своему мужу и многочисленным директорам, сама же интересуется лишь улучшением быта рабочих. На следующий день с раннего утра мы поехали на завод. Это громадный город, 170 тысяч рабочих, находящих себе там ежедневный труд. Я не собираюсь давать описание всего виденного мной, достаточно сказать, что до войны заводы Круппа уделяли производству военного материала всего 13 % своей общей производительности, весь же мир об этом приготовлении пушек говорил как о чем-то колоссальном. Во сколько же раз больше, можно себе представить, является общее производство. На заводах, когда я был, все было вполне спокойно. Как плохо было осведомлено управление заводов о том состоянии умов рабочих, которое, несомненно, уже тогда было далеко не спокойное, показывает заявление, сделанное мне одним из директоров, сопровождавших нас при осмотре. Он мне сказал: 3/4 рабочих не социалисты, почти вся остальная же часть принадлежит к партии христианских социалистов, и только незначительная часть, 3 %, являются независимые. О спартаковцах{285} тогда еще даже не говорили. Рабочие кассы, всевозможные потребительские лавки, больничные кассы и т.и., видимо, поставлены образцово, но что является уже совершенно из ряда вон выходящим — это именно рабочие городки, поместительность квартир, продуманность, гигиена и красота зданий поразительна. Из колоссов в области пушечного производства я ничего такого не видел из того, что ранее мне не было известно. Знаменитых пушек дальнобойных, висящих на цепях, я не видел. Их приготовляли на совершенно другом заводе, тоже принадлежащем фирме Круппа.

Вечером состоялся обед с директорами. Насколько я заметил, к Круппу поступали наиболее выдающиеся люди Германии в области технических и коммерческих знаний. Я тогда узнал, что во главе с Круппом составлялось общество, целью которого было завязать сношения с Украиной, но далее разговоров это не пошло. На следующий день мы вернулись в Берлин.

Палтова со мной во время этой поездки не было, я его специально просил остаться для выяснения целого ряда вопросов, между прочим, о Крыме, а, кроме того, для того, чтобы выяснить вопрос внутреннего состояния Германии, т. е. я хотел, чтобы он перезнакомился со всеми социалистическими вождями и мне сообщил свои впечатления. Палтов в этом отношении очень плохо исполнил свою задачу: я хотел, чтобы он повидал различных господ и указал бы мне, с кем из них желательно было бы свидеться. Это было очень легко, все эти господа были очень откровенны, я еще на Украине встречал, некоторых из среды профессоров и журналистов. Палтов был где-то с ними, но что они ему говорили по этому делу, он, видимо, не придавал значения. А я, с утра до вечера занятый и усталый, не позаботился настоять на этом. Это была моя крупная ошибка. Может быть, я из этих разговоров мог бы вынести что-нибудь полезное для того, чтобы предвидеть грядущие события в этой стране.

Что касается Крыма, то знаменитый граф Татищев оказался все еще в Берлине, к тому же тут еще находился и Саидамет, сторонник турецкой ориентации, сам крымский татарин. Последнего я не видел, с графом же Татищевым у меня было свидание. Я ему оставил карточку, как бы отдал неудачный визит, который он мне сделал в Киеве. Он пришел ко мне. В силу каких обстоятельств, я уже не знаю, но граф Татищев, видимо, совершенно изменил свои взгляды на крымский вопрос. Он находил, что слияние его с Украиной вполне возможно, но считал, что это слияние должно лишь произойти после того, как мы отменим тот бойкот, который был нами объявлен крымскому правительству. На каких условиях Украина должна была соединиться с Крымом, у графа Татищева выходило неясно, во всяком случае, моя власть признавалась. Ввиду такой неопределенности было решено, что он сейчас же протелеграфирует в Крым, предлагая выслать депутатов в Киев для выяснения всех условий, на которых Крым соединился бы с Украиной. От нас он просил немедленно послать телеграмму в Киев с требованием о прекращении того перерыва сношений, который уже продолжался довольно долго и, видимо, наносил большой ущерб Крыму. Такую телеграмму я немедленно послал в Киев Лизогубу.

В Берлин приехала тогда же промышленная, торговая и сельскохозяйственная делегация под председательством Василия Петровича Кочубея. Эта делегация, кажется, объехала некоторые промышленные центры Германии и повела энергичную и успешную борьбу с «Аусфур Гезельшафт», о которой я говорил выше и действия которой сильно тормозили товарообмен. Во время моею пребывания в Берлине я видел и Василия Петровича Кочубея и всех членов делегаций, которые во время моего посещения театра там представились мне.

Мне предложили поехать в Киль. Надобности не было никакой, но раз это было предложено, я решил, что отказываться не стоит, тем более, что там был принц Генрих Прусский, брат императора, и мне казалось, что неудобно, раз мне предложили это, отказаться от свидания с ним. На следующий день я поехал в Киль в сопровождении своих адъютантов и графа БерхеМа. В Киле я был очень торжественно встречен, на станции был выставлен караул, меня встретило главное начальство. Я поехал немедленно к принцу Генриху, который ждал меня в своем дворце. После представления я вместе с принцем поехал в Морское Собрание, где состоялся обед. Офицеры моряки были очень любезны, принц пил мое здоровье, я его. После обеда перешли в курительную комнату, где беседа продолжалась. Все носило отпечаток официальный. Разговоры были самые общие. Вернувшись домой, Зеленевский меня спросил, поправился ли мне прием, я ему ответил утвердительно, но сказал, что одна вещь меня удивила. «У них во флоте неладно может быть». — «Я тоже того же мнения. Вы заметили матросов?» — «Именно об этом я и хотел сказать». Действительно, видимо, я не ошибся, и Зеленевский тоже это заметил. У всех матросов были угрюмые, озлобленные лица; точь-в-точь как у наших большевиков-солдат, которых я достаточно насмотрелся. События, разразившиеся потом в скором времени в Киле, указали, что наш печальный опыт нас не обманул. На следующий день нам показывали казенные мастерские, затем мы обошли часть порта. Я ездил на подводной лодке, причем она маневрировала и погружалась на глубину. Мне, никогда не видевшего этого, все казалось очень интересным. В час состоялся завтрак в офицерской школе, на котором присутствовал также принц. Тут было все, как обыкновенно бывает в офицерских собраниях. После этого под звуки «Ще не вмерла Украина» я перешел на пароход, и меря познакомили с Кильским каналом. Проехав довольно значительное расстояние, мы причалили, пересели на автомобиль и вернулись домой, откуда. я вечером поехал к другу, куда был приглашен для представления принцессе Ирене. Бедная женщина была в большом волнении и думала, что я могу сообщить ей что-либо о ее сестре императрице Александре Федоровне. Меня удивляет, на чем, собственно говоря, было основано это мнение у них. Мне значительно труднее, чем кому-либо из них, было узнать о том, что сталось вообще со всеми высочайшими лицами в России. Мы пили чай, и разговор шел исключительно о царской семье. Для этого разговора с принцессой меня принц предупредил приехать лично одному, без адъютантов, присутствие которых могло стеснить принцессу. После чая я, простившись с принцем, уехал. Через час я уже, провожаемый тем же начальством Киля, возвращался со своими спутниками в Берлин.