Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

Nous avons besom de la paix avecla Russie, que voulez vous le seul parti gui la vent ce sont les bolcheviks et puis en Russie il n'y a pas d'autres partis pour le moment donne, avec laquels au aurait pu parler serieusement[77].

С Буше, товарищем министра иностранных дел, я сразу переговорил и добился положительных результатов в вопросе получения смазочных веществ. На следующий день я был днем у канцлера. Он был немедленно же после у меня, и вечером у него был обед, после чего состоялся раут. Было очень много народа, мне всех их представили, по теперь я не могу определенно всех назвать. Думаю, что большинство правительственного, финансового и промышленного Берлина там было. В общем, особенно интересного ничего не было. Канцлер, граф Гертиг, был очень любезен, пил за мое здоровье во время обеда, я ответил. Никаких речей не было, разговор шел на различные темы, но ни о чем, имевшем значение, не было сказано. Тут я видел некоего эксцеленц Крите (Kriege), одного из важных чиновников министерства иностранных дел. Мне говорили, что этот господин именно тот, который особенно настаивал на всей этой большевистской политике. В отрицательном смысле это единственная интересная личность, которая там присутствовала, в положительном же я не могу никого выделить, по все были очень любезны.

В 11.50 прямо с раута мы поехали на вокзал, и на следующий день утром, т. е. 5 сентября, мы были в Касселе. На вокзале я был встречен молодым флигель-ад'ютантом императора. Нам назначено было прекрасное помещение водной из местных гостиниц, откуда, после завтрака, мне было предложено командиром X корпуса, который меня сопровождал, осмотреть Кассельскую картинную галлерею. Я очень много о ней слышал и никогда там не бывал, тем более мне приятно было попасть туда при тех условиях, в которых я был, уверенный, что мне покажут все, что там есть интересного. Действительно, встретил меня оберпрезидент Касселя и директор музея. Здесь я провел прелестнейших подпора часа, которые были лишь испорчены чем, что при самом уже выходе мне директор музея заявил: «Мы надеемся значительно увеличить свою коллекцию голландских мастеров получением из Петроградского Эрмитажа целой серии этих картин, которые когда-то принадлежали Касселю». Это меня очень покоробило. Меня очень удивил наивно добродушный тон при этих словах. Оттуда мы поехали к императору. Прелестный дворец Вильгельмцрере с его чудными произведениями искусства и видом на Кассель, бывшее местопребывание Наполеона III. Меня встретил залмаршал [?] и провел к императору. Мои адъютанты и Палтов остались в соседней комнате. Император встретил меня стоя, невдалеке от дверей. Разговор, о котором потом много говорили в газетах впоследствии, совершенно не касался настоящей политики.

Я был предупрежден, что с императором не стоит говорить о делах, так как в данное время это никакого значения не будет иметь. Я это намотал себе на ус и совершенно не старался говорить о тех вопросах, которые меня в то время интересовали. Разговор вначале вертелся на вопросе о здоровье императрицы, которая была больна и только что поправилась, затем перешли на темы о моей бывшей деятельности и войне, причём он вспоминал несколько генералов и начальствующих лиц, которых он знал в России во время своего тамошнего пребывания. В это время пришел адъютант и принес футляр с орденом. Император дал мне Большой крест Красного Орла и с большой серьезностью сам мце надевал на плечо, для чего был призван, как специалист, камердинер императора, по одному приглашались лица моей свиты, их представляли, и каждый из них получал орден. После этого мы пошли завтракать, было очень мало народа, лишь несколько человек из свиты императора. За завтраком я сидел против императора, по его же бокам с одной стороны Палтов, с другой Зеленевский. Император очень много говорил о лошадях и охоте. А потом прочел речь на немецком языке, эта речь, также как и моя ответная, были всюду напечатаны. Я ему ответил на украинском языке. Собственно, новое в этой речи было то, что он величал меня «Дурхляухт»{281} и говорил о самостоятельной Украине, в ответной речи я благодарил за прием и пил здоровье его и немецкого народа, не упоминая армии. — Палтов мне передавал, что почему-то немцы непременно настаивали, чтобы я выпил за победу немецких армий, я счел это лишним и пил за германский народ. После завтрака мы вышли на террасу, где, конечно, сейчас же появился кинематограф и нас снимали во всех видах. Здесь разговор с императором вертелся, главным образом, об императоре Николае II. Я вынес впечатление, что он положительно не имел сведений о том, где находится царь и его семья. Меня это очень удивило, так как я был убежден, что именно здесь я могу узнать о судьбе государя, так волновавшей многих в Киеве. Хотя сейчас же после 16 июня в Киеве во многих церквях и у меня были отслужены по всем панахиды, но все же казалось, что смерть бывших царя и царицы далеко еще не констатированный факт. Здесь император был в таком же неведении, как и мы. Помню, что как-то в разговоре я высказал мысль, что, может быть, император рано отказался от власти, раз почти все войска были нетронуты, причем говорил, что я считаю, что царь может лишь тогда отказаться от власти, когда все средства уж исчерпаны, а что до этого он не имеет права этого делать. Странно, что эта моя фраза как-то врезалась в голову императора, потому что, как мне передавали в Киеве, уже в ноябре месяце император в течение нескольких дней указывал на то, что он как император не имеет права отрекаться и что на этом также настаивал гетман. Как странно складывается жизнь. Мог ли я подумать, что когда-нибудь сыграю роль в жизни императора германского, я, который никогда никакого отношения не имел не только к императору Германии, но и вообще к Германии, кроме того, что воевал с ней. Он был в разговоре очень высокого мнения почему-то о бывшем министре Дурново{282}, находил, что большой ошибкой было то, что не было своевременных реформ в России, особенно аграрной. Я ему, помню, ответил, что у нас на Украине в полном ходу разработка аграрной реформы, несмотря на то, что это представляет большие трудности. Он находил, что мы на правильном пути. Затем он отошел говорить с адъютантом и Палтовым, а также с графом Берхемом. Я же вел самую неинтересную беседу с ближайшей свитой императора. Через час после завтрака император со мной очень любезно простился, и мы уехали к себе в гостиницу. А в 5 часов уже снова были в поезде. Часов в 8 вечера мы обедали в Ганновере. Нам подали обед в императорских комнатах вокзала, при этом там всем распоряжался комендант станции. В разговоре с ним он как-то сказал, что теперь ему очень трудно справляться с солдатами, возвращающимися с фронта, что они потеряли всякую дисциплину и что уже было несколько случаев явного сопротивления. Помню, это меня заинтересовало и я подумал, не начинается ли то, через что мы так еще недавно прошли.