Моляков - Федоров: опыт противостояния - Игорь Моляков

Но по сути доводы были все те же. Я и моя защита на эти сочинения отправили отзыв в Судебную коллегию по уголовным делам ВС ЧР.

Мы считали, что постановление судьи Жукова от 3 февраля 2005 года было верным. Для назначения в отношении меня стационарной судебно-психиатрической экспертизы необходимо было соблюсти определенные медицинские и юридические критерии, обуславливающие необходимость такой экспертизы.

Судья Жуков в своем постановлении совершенно справедливо указал на отсутствие в материалах уголовного дела и в поведении Молякова И. Ю. медицинских критериев, необходимых для назначения судебно-психиатрической экспертизы: «Отсутствие сведений о пребывании Молякова И. Ю. в прошлом на стационарном лечении в психиатрических, психоневрологических больницах, нахождение на учете у психиатра, перенесенных нейроинфекционных заболеваниях и травмах головного мозга и т. д.

Кроме того, в постановлении судьи Калининского районного суда от 3 февраля 2005 года обоснованно указывается на отсутствие юридических критериев, обуславливающих необходимость принудительной госпитализации и проведения стационарной судебно-психиатрической экспертизы в отношении Молякова И. Ю.

Для того, чтобы ответить на вопрос, имеется ли первый юридический критерий, необходимо ответить на вопрос: имеется ли наличие серьезной угрозы со стороны подсудимого Молякова И.Ю? Защита считает, что необходимы два условия, при которых можно констатировать наличие первого критерия, необходимого для принудительной госпитализации: наличие опасности и вероятности ущерба.

Материалами уголовного дела не установлено, что психическое состояние Молякова представляет опасность для окружающих или для него самого.

Второе условие — вероятность причинения ущерба — есть превентивное умозаключение, базирующееся на оценке риска причинения вреда. Вероятность причинения физического (а не морального) ущерба подсудимым Моляковым И. Ю. отсутствует, материалами уголовного дела не подтверждается, и не имеется никаких оснований полагать, что Моляков И. Ю. является или может оказаться «опасным».

Второй юридический критерий — ослабленные умственные способности — включает в себя два требования. Первое требование касается психического состояния лица: человек должен оказаться неспособным самостоятельно удовлетворять свои потребности. Второе требование касается вероятных последствий отказа от госпитализации и проведения судебно-психиатрической экспертизы, таких как ухудшение здоровья или недоступность соответствующего (необходимого) лечения.

То, что Игорь Юрьевич окончил среднюю общеобразовательную школу с золотой медалью и Ленинградский университет с последующим получением ученой степени кандидата философских наук, говорит о том, что и второй юридический критерий для обоснования назначения стационарной судебно-психиатрической экспертизы отсутствует.

Не соответствует действительности утверждение и.о. прокурора Калашникова В. А. и адвокатов потерпевшего Шарапова А. А. и Котока М. И. о том, что «суд апелляционной инстанции фактически безмотивно отказал в удовлетворении ходатайства защиты и подсудимого о допросе в качестве свидетелей явившихся в зал суда супруги Молякова И. Ю. и преподавателя Чувашского государственного университета Браславского Л. Ю.»

Браславский Леонид Юрьевич в течение 15 минут выступал с речью в суде и зачитал характеристику Молякова И. Ю. как преподавателя ЧГУ. Вместо супруги Молякова выступал в суде с характеристикой его поведения в быту брат Моляков О. Ю. Решение о том, что вместо супруги будет выступать в суде его брат Олег, принял сам подсудимый.

Отмена постановления о назначении экспертизы никоим образом не может нарушить право потерпевшего на защиту, как утверждает его защитник Шарапов А. А.

Суд проходил публично, так как ни Моляков, ни его защитники, ни защитники Федорова в начале заседания не возражали против того, чтобы оно было открытым.

Отзыв был отправлен в Коллегию 11 февраля 2005 года.

Вновь потянулись дни тревожного ожидания в тюремной камере. За это время «на хату заехали» разные интересные люди. Сидел добродушный большой человек, занимавшийся продажами автомобилей, державший автомастерскую.

В Чебоксарах случилась интересная история, о которой рассказывали даже в местной криминальной хронике. Какой-то автовладелец, только что вернувшийся «с северов» с вахты, купил новенькую десятку. Оставил ее вечером у подъезда, а утром ее там не обнаружил.

Стали искать. Нашли на автостоянке в центре города. Будто бы уже с перебитыми номерами. В этом-то угоне и пытались обвинить нашего нового сидельца.

Привели беглого душевнобольного. Лет ему было двадцать, а выглядел маленьким хлипким подростком. Прозвали мы его Лёхой. Лёха сбежал из Алатырского района, из психбольницы. Бродяжничал, попрошайничал у церквей. Жил он с приятелем в опечатанной квартире, в которой произошел взрыв. Будто бы два казанских киллера получили заказ на убийство одного из местных депутатов Госсовета. Стали монтировать взрывное устройство, да подорвались сами.

Поймали Лёху за попытку украсть из подвального сарайчика в одной из хрущевок банку с огурцами (или помидорами) — не помню уже, с чем. И — в СИЗО.

Был он чрезвычайно худ. На голом теле маленькая (почему-то шелковая), без пуговиц, дочерна грязная рубашка. Сверху драная китайская куртка. На ногах полуразвалившиеся китайские ботинки из кожзама. Он постоянно запахивал на груди и рубашку, и куртку. Первые два дня был невменяем вовсе. Нанюхался клея.

Он был не только в клею, но и во вшах. Тараканы и вши в тесной тюремной камере — это катастрофа.

Лёха припал в забытьи в углу, под вешалкой, но когда по камере от него поползли вши, мы подняли шум. Лидером возмущения был Миша Кульков, отличавшийся повышенной аккуратностью и чистоплотностью.

Ломились в дверь камеры. Охранники увидали, что действительно вши. Лёху быстро увели. Через сутки привели вновь, якобы прошедшего полную дезинфекцию. И больше уже никуда не уводили, несмотря на наши протесты.

Всё с Лёхи сняли, оставили полностью голым. Заставили накипятить воды и несколько раз в день отмываться хозяйственным мылом.

В камере обычно остается много разных вещей. Сидят десятками, уходят на этапы, идет постоянное обновление сидельцев. Из оставленных вещей Лёхе выделили весь полный комплект одежды. Подобрали тапочки и даже фуфайку.

Постепенно Лёха отъелся на тюремной каше. Да и все его подкармливали. Год с небольшим, как от пьянки скончалась у него мать — единственный человек, поддерживавший Лёху. Была у него в Новочебоксарске сестра. Квартира, муж, дети. Но убогого брата к себе забирать она не собиралась и определила в родном районе в дурдом. Оттуда он и сбежал.

Так что передачки носить ему было некому. Никто не ждал его на воле. Пока я сидел, подобных Лёхе было несколько. Но его мне было жалко больше всего. Иногда слезы наворачивались на глаза, когда слышал, как этот хилый «уголовник», бормоча и напевая себе под нос, моет за всю камеру посуду или полы.

Лёха был очень глупый и очень добрый. Он не отлынивал от работы. За это получал сухарики и конфеты, которые обожал. За гостинцы был благодарен, улыбался.

Разгадывал кроссворды. 2–3 слова в час. Что-то при этом пришёптывал, чесал в затылке шариковой ручкой. Но любимым его занятием было рисование.

На листе бумаги он часами скрупулезно, с мельчайшими подробностями вычерчивал какие-то схемы, планы. Когда его спрашивали, что это он рисует, то он отвечал: план алатырского дурдома и схему побега из него.

Схемы множились, усложнялись. Лёхе дали папочку, куда он все эти чертежи аккуратно складывал. Разговорить его было трудно. Но уж если он начинал что-то рассказывать, то вся камера хохотала до упада. Рассказывал он, как правило, о планах побега из психушки. Но понять это было довольно сложно. Говорил он быстро, отрывисто, будто стрелял короткими очередями.

В эти короткие речевые «очереди» он умудрялся впихнуть слова, по смыслу между собою не связанные. Подобная манера разговаривать была уникальна, ошарашивала напором. Вехами, разделявшими эти речёвки-очереди, были матерные слова, которыми Лёха начинал и заканчивал свои словоизвержения.

Лёшино словоизвержение было чрезвычайно насыщенным. Выдержать его можно было 4–5 минут. Затем оратора грубыми окриками обрывали, а иногда давали пинка или подзатыльник. При этом хохот продолжался, а сам поток слов останавливался не сразу. Лёха, полоумно озираясь, боясь очередного подзатыльника, продолжал «выстреливать» бессмысленные слова. Но ряд их становился реже, звучали они тише, переходили в неясное бормотание, иногда в отрывки песен, изуродованных лёшиной фантазией до неузнаваемости.