Облачный атлас - Дэвид Митчелл

— В сорок пятом я шесть лет как был полицейским в участке Спинозы. Ни благодарностей, ни выговоров. Обычный коп, ни во что не сует нос, встречается с обычной девушкой из машинописного бюро. Четырнадцатого августа по радио передали, что япошки сдались, и Буэнас-Йербас затанцевал в одной огромной хуле. Выпивка текла рекой, машины носились как угорелые, фейерверки так и полыхали, все до единого устроили себе выходной, даже если боссы не разрешали. Было десять часов или около того, когда нас с напарником послали расследовать ограбление в корейском квартале. Обычно мы не утруждали себя этим районом, но жертвой стал белый паренек, так что могли объявиться родственники со всякими вопросами. Мы были в пути, когда от вашего отца поступил «код восемь», призывающий все незанятые машины к причалу Сильваплана. Вообще-то негласное правило состояло в том, что если ты хочешь сделать карьеру, то не ошиваешься вокруг этой части доков. Уголовники держали там свои склады под прикрытием мэрии. Кроме того, Лестер Рей…

Нейпир запинается и решает не смягчать выражений.

— Лестер Рей известен был как коп из Десятого участка — коп из воскресной школы, который у всех был шилом в заднице. Но там заваливали двоих копов, а это совсем другое дело. На их месте могли быть двое твоих приятелей, истекающих кровью на асфальте. Так что мы оборзели и подкатили к причалу сразу вслед за другой машиной из участка Спинозы, в которой были Брозман и Харкинс. Сначала ничего не увидели. Никаких признаков Лестера Рея, никаких признаков патрульной машины. Фонари в доках не горели. Мы проехали между двух стен из контейнеров, повернули и въехали во двор, где какие-то люди загружали армейский грузовик. Я думал, что мы оказались не в той части доков. А потом на нас обрушился шквал огня. Первую волну приняли на себя Брозман и Харкинс — воздух наполнили осколки стекла, наша машина врезалась им в багажник, мы с напарником выкатились наружу и забились в какую-то щель за трубами. Машина Брозмана непрерывно сигналит, не останавливается, и сами они не появляются. Вокруг нас чиркают пули, да все гуще, я буквально обгаживаюсь — ведь я пошел в копы, чтобы избежать военных действий. Мой напарник начинает отстреливаться. Я следую его примеру, но наши шансы попасть куда-нибудь равны нулю. Если честно, я был рад, когда грузовик тронулся с места. Каким же тупым ослом я был, что так быстро покинул укрытие! Хотел взглянуть на их номер.

У Нейпира начинает болеть корень языка.

— Потом все это и случилось. Кто-то появляется на той стороне двора и что-то вопит мне — я стреляю в него и промахиваюсь. Это был самый удачный промах в моей жизни, да и вашей, Луиза, тоже, потому что если бы я застрелил вашего отца, вас бы здесь не было. Лестер Рей показывает на что-то позади меня, а сам тем временем несется как спринтер и ударяет ногой по какой-то штуковине, брошенной через задний борт грузовика и катящейся в мою сторону. Потом меня опаляет ослепительный свет, голова идет кругом от грохота, и боль иглами вонзается мне в задницу. Я лежал тем, где упал, наполовину без чувств, пока меня не погрузили в «неотложку».

Луиза по-прежнему ничего не говорит.

— Мне повезло. Осколок гранаты пробил обе ягодицы навылет, а в остальном все обошлось. Врач сказал, что он впервые видит, чтобы один снаряд проделал четыре дырки. С вашим отцом все, конечно, было сложнее. Лестер был тогда куском швейцарского сыра. Его оперировали, но не смогли спасти глаз, — за день до того, как я вышел из госпиталя. Мы просто пожали руки, и я ушел, я не знал, что сказать. Самое унизительное, что можно сделать для человека, — это спасти ему жизнь. Лестер тоже это понимал. Но не было ни дня, а может, и ни часа, чтобы я о нем не думал. Всякий раз, стоит мне только сесть.

Луиза какое-то время молчит.

— Почему вы не рассказали мне об этом на Суоннекке?

Нейпир мнет себе ухо.

— Боялся, вы используете эту связь, чтобы выжать из меня все соки…

— Насчет того, что в действительности случилось с Руфусом Сиксмитом?

Нейпир не говорит ни да, ни нет.

— Я знаю, как работают репортеры.

— Вы намекаете на проколы в моей порядочности?

«Она говорит в общем — ей ничего не может быть известно о Марго Рокер».

— Если вы продолжите поиски отчета Руфуса Сиксмита, — Нейпир на мгновение задумывается, стоит ли произносить это при мальчике, — вас убьют, просто и обыкновенно. Не я! Но это случится. Пожалуйста. Сейчас же уезжайте из города. Откажитесь от вашей прежней жизни и работы и уезжайте.

— Что, Альберто Гримальди прислал вас сказать мне это?

— Никто не знает, что я здесь, — молю Бога, — иначе я оказался бы в такой же беде, что и вы.

— Сначала один вопрос.

— Вы хотите спросить, — («Черт, — думает он, — куда бы девать ребенка»), — не является ли «судьба» Сиксмита моих рук делом. Ответ отрицательный. Такого рода… работой я никогда не занимался. Не говорю, что я ни в чем не виноват. Я говорю одно: я виноват только в том, что отворачиваюсь. Убил Сиксмита и сбросил вас прошлой ночью с моста специальный порученец Гримальди. Человек по имени Билл Смок — подозреваю, это одно из множества его имен. Я не могу заставить вас мне поверить, но надеюсь, что вы мне все-таки поверите.

— Откуда вы узнали, что я выжила?

— Просто была такая надежда, ни на чем не основанная. Послушайте, жизнь дороже, чем любая чертова сенсация. Умоляю вас, в последний раз, — и он действительно будет последним, — бросить эту историю. Теперь мне надо уходить, и я молю Бога, чтобы вы сделали то же самое. — Он останавливается. — И последнее. Вы умеете пользоваться оружием?

— У меня аллергия на оружие.

— Что вы имеете в виду?

— От оружия меня тошнит. В буквальном смысле.

— Каждому надо научиться пользоваться оружием.

— Да, и в моргах их лежат целые штабеля. Билл Смок не будет вежливо ждать, пока я достану из сумочки пистолет, так ведь? Единственный мой выход — это собрать доказательства, которые подорвут это дело так основательно, что убивать меня будет просто бессмысленно.

— Вы недооцениваете склонность мужчин к мелочной мести.

— Какая вам забота? Вы оплатили свой долг перед моим отцом. Спасли свою совесть.

Нейпир мрачно вздыхает.

— Приятного просмотра игры, Хави.

— Ты лжец, — говорит мальчик.

— Я лгал, да, но это еще не делает меня лжецом. Лгать нехорошо, но когда весь мир вертится не в ту сторону, небольшой грех может обернуться великим благодеянием.

— В этом нет никакого смысла.

— Ты чертовски прав, но все-таки это правда.

Джо Нейпир уходит.

Хавьер зол и на Луизу.

— И ты еще беспокоишься, что я рискую жизнью, когда я всего-то перепрыгиваю с одного балкона на другой?

47

Шаги Луизы и Хавьера отдаются эхом в лестничном колодце. Хавьер заглядывает через перила. Нижние этажи сужаются и становятся меньше, как завитки раковины. Оттуда дует ветер, от которого у него кружится голова. То же самое происходит и при взгляде вверх.

— Если бы ты могла заглянуть в будущее, — спрашивает он, — то стала бы?

Луиза перекидывает сумку через плечо.

— Зависит от того, можно ли его изменить или нет.

— Допустим, можно? Ну, например, если видишь, что на третьем этаже тебя собираются похитить шпионы-коммунисты, то вызываешь лифт и спускаешься на первый.

— Но что, если шпионы вызвали лифт, договорившись похитить любого, кто в нем едет? Что, если попытки избежать будущего как раз и приводят его в действие?

— Если бы ты видела будущее, как видишь конец Шестнадцатой улицы с крыши универмага Килроя, это означало бы, что оно уже есть. А если оно уже есть, значит, изменить его нельзя.

— Да, но конец Шестнадцатой улицы — это не то, что сделал ты. Он довольно-таки прочно зафиксирован — планировщиками, архитекторами, дизайнерами, если только ты не пойдешь и не взорвешь какое-нибудь здание или что-нибудь еще. То, что происходит через минуту, определяется тем, что делаешь ты.

— Так в чем же ответ? Можно изменить будущее или нет?

«Возможно, ответ дает не метафизика, а просто-напросто власть».

— Это совершенно неуловимо, Хави.

Они достигают первого этажа. На ТВ Малькольма подрагивают бионические бицепсы «Человека за шесть миллионов долларов».[206]

— До встречи, Луиза.

— Я вернусь, Хави.

По инициативе мальчика они пожимают друг другу руки. Этот жест удивляет Луизу: он кажется ей официальным, окончательным и сердечным.

48

Часы внутри серебряного корпуса в юингсвиллском доме Джудит Рей бьют час пополудни. Билл Смок беседует с супругой финансиста.

— Этот дом всегда пробуждает во мне демона алчности, — признается увешанная драгоценностями женщина пятидесяти с чем-то лет. — Это копия здания по проекту Фрэнка Ллойда Райта.[207] Оригинал, по-моему, где-то в окрестностях Салема.