Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка - София Волгина

Такое категорическое заявление Ирини слышала впервые. Она даже отстранилась от нее: «ненормальная, что ли?»

Алексис кашлянул:

– Да, этот грузин нарубил немало дров. Ну, история все поставит на свои места. Валентина, не пугай Ирини. Генерал его представляет героем, победителем войны. Многие так думают.

Каждому пацану хочется стать героем, и иметь пример для подражания. Вот он и почитает Сталина. Я его понимаю. Когда разберется, все поймет. Время надо.

Ирини чувствовала себя не в своей тарелке. Народ плачет навзрыд над усопшим, вспоминает сколько хорошего сделал вождь для людей и в войну, и после войны. Как все сразу подешевело, «стало жить веселей» – это-ж слова Сталина. Их часто повторял Генерал и другие ребята. А ее гости говорят совсем другое. Странно, очень странно. Может, она просто чего-то недопонимает?

Говорили все трое вполголоса, девчонки-усевшись на кровать с ногами, а Алексис улегся на широкой лавке, свесив длинные ноги и укрывшись своим овечьим полушубком. Ирини, казалось, что он засыпает, потому как говорил он сонным, разморенным голосом, но нет, он не упускал нить разговора.

– А с нами тогда в Нарым, ехала молодая учительница, с мамой и, представляешь, она полюбила доктора Анастаса Павловича, хотя ему было пятьдесят три, а ей двадцать восемь. Как только они приехали в Белый Яр, так и поженились, чтоб их не отправили в разные места… Потом у них родился сынок. Работал он везде, куда вызывали: и в Максим Яре, и в Колпашево. Это все города на реке Обь.

– Да, Обь, великая река, – снова вступил в разговор Алексис, – а река Кеть, ее приток, по ней, как и по Оби, ходят огромные баржи, рыбы всякой навалом. Я там немного работал на рыбзаводе в Белом Яре.

Ирини все еще занимала фигура необыкновенного грека.

– А почему этот врач был так долго не женат? Или вдовец?

– Нет, русская жена его не подлежала высылке, и с ним она не поехала. Неизвестно по какой причине не поехала.

– Не любила его, вот и не поехала, – заключила Ирини.

– Да, наверное, – согласилась с ней Валентина. – А в Белом Яре, Алексис, помнишь? – обратилась она к брату, – какая там клюква и брусника на болотах растет, объеденье! Тебе, Ирини, приходилось есть такие ягоды?

– Даже и не слышала такие названия. Мы все на вареники и на пирожки с картошкой нажимаем. Ни фруктов, ни овощей здесь днем с огнем не найдешь. Кроме капусты и морковки.

– А яблоки?

– Раз в год привозят. То есть очень редко.

– Да-а-а. Получается, нас в Белоярском детдоме неплохо кормили. Там давали на Новогодней Елке даже один апельсин. А яблок летом было навалом в диких садах.

– А вы жили в детдоме?

– Сначала в детдоме в Белом Яре, потом интернате в Колпашево. Представляешь, нас детей водили пешком за тридцать километров на рентген два раза в год в Белый Яр. Там была приличная больница, где работал поначалу Анастас Павлович.

– Так вы там и учились?

– Там и учились. В интернате. Это та же школа, но еще и живешь там. Все вместе: и греки, и армяне, и турки, и русские, и якуты, чалдоны – дети донских казаков и многие другие. Я уже был в восьмом классе, когда привезли эстонцев целый эшелон.

Валентина еще больше притушила свой голос и нагнулась к самому уху Ирини:

– Ох, и обозленные были на Сталина эти эстонцы. Ненавидят русских со страшной силой. Чуть ли не в открытую выражали свою ненависть. Говорят, кого-то там из них в Колпашево расстреляли: много лишнего эстонцы высказывали.

– Ну, что ж ты так уж совсем тихо. Не бойся, здесь нас никто не увидит и не услышит, – пошутил сонный голос. Ладно девочки, я засыпаю. Спокойной вам ночи.

– Алексис, Алексис, а помнишь поселки с смешными названиями: Палочка и Проточка? Алексис!

Но тот уже спал.

– Устал, бедный! Целыми днями работает на грузовике. Возит и возит всякий груз и днем, и ночью: машин мало, а груза много. Вот и терзают его. А платят с гулькин нос.

* * *

На утро следующего дня их разбудила Наташа. Проснувшись раньше всех, она спустилась со своей качки, сходила на горшок, тихонько закрыла крышкой, вернулась и тихонько ждала, когда все проснутся, потом забылась и стала то-ли мурлыкать, то-ли напевать какую-то детскую греческую песню. Разбудила всех.

Алексис подскочил, пошел бриться к рукомойнику. Ирини оделась, побежала за углем, подсыпать в печку: вчерашний уголь еще не затух, потому как уголь она засыпала где-то в три часа ночи: это так долго они разговаривали с Валей.

Теперь у Ирини нарисовалась почти полная картина их жизни в Сибири. Алексис и Валентина с любовью рассказывали о таежных красотах. Алексис любил купаться и рыбачить на реке Кеть, по обе стороны которой росли высокие сосновые леса. Он бы хотел остаться там навсегда, рыбачить, может учительствовать, как когда-то его любимый Костас, о судьбе которого никто ничего не знал. Но желание стать врачом преобладало, потому что любил замечательного доктора, Анастаса Павловича Папанасопуло, который везде, где видел маленького мальчика, всегда его замечал, разговаривал с ним. И Алексиса очень поддержало его внимание, он хотел стать похожим на него. Анастасу Павловичу повезло тогда: у коменданта города было загноение кости, и никто не мог ему помочь. К Папанасопуло он относился свысока, притеснял, где только мог. Болезнь вынудила его обратиться к притесняемому им доктору и тот вылечил его. После этого комендант рекомендовал его в Томск в лучший госпиталь. Именно у него, после окончания школы, остановились брат с сестрой в надежде поступить в институт. Папанасопуло звонил ректору, с которым был знаком, но бесполезно. Алексис подробно описал, как рвал и метал их добрый покровитель, как со злости доктор швырнул трубку телефона, потом собирали, и крепили все изолентой.

Все эти подробности из жизни Алексиса и Вали Метаксов, голова Ирини перерабатывала заново, проснувшись рано утром. Прибирая комнату, расставляя посуду на столе, заметая пол около печи, она не переставала думать о них. Вышла во двор, вернулась с ведром угля про запас. Валентина, одетая лежала на кровати поверх одеяла и возилась с Наташей. Оказалось, к великой радости Наташи, гости привезли с собой игрушки: резиновую пищащую уточку желтого цвета, яркую юлу и конфеты в придачу, которые она сейчас, жадно без передыха, уплетала. Ирини стало неудобно: подумают люди, что она сроду не ела конфет. Ведь покупает ей, правда, редко: уж очень не по карману такие излишества.

– Наташа, подожди, все не ешь. Но та, спрятала