Возвращение. Танец страсти - Виктория Хислоп

Она назвала полное имя Антонио, и сержант пробежал пальцем вниз по списку с именами рабочих. Список был огромным, и она покорно ждала, пока он переворачивал страницу за страницей. Он скучающе вздохнул. Хотя Конча не могла прочитать ни одного имени вверх ногами, зато заметила, что некоторые имена были вычеркнуты.

Затем его палец остановился на середине страницы.

— Умер, — безучастно сообщил он. — На прошлой неделе. Силикоз.

Сердце Кончи остановилось. Его слова были словно удар ножа.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила она. Она не намерена была показывать свою слабость перед этим человеком, поэтому, не оглядываясь, побрела куда глаза глядят.

Было пять часов, и некоторые рабочие вернулись в бараки после двенадцатичасовой смены. Хавьер выглянул в окно. Он заметил женщину. Не считая жен рабочих, которые иногда жили недалеко отсюда, женщины были здесь редкостью. Но лицо показалось ему знакомым, что и заставило его посмотреть снова. Он выскочил из барака и поспешил за женщиной.

Она шла медленно, поэтому ему не составило труда догнать ее.

— Извините, — сказал он, чуть касаясь ее руки.

Конча была уверена, что это караульный хочет сделать ей замечание, что она разгуливает по запретной зоне. Она остановилась, не чувствуя ничего, даже страха.

Хавьер не ошибся. Хотя ее волосы посеребрила седина, она не очень изменилась.

— Сеньора Рамирес, — позвал он.

Конче понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что за костлявое создание стоит перед ней. Он стал совсем другим, но огромные проницательные глаза остались такими же.

— Это я. Хавьер Монтеро.

— Да-да, — ответила Конча так тихо, что даже пение птицы заглушило бы ее голос. — Знаю…

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

Первое, что пришло ему на ум: сеньора Рамирес узнала, что он здесь, и приехала передать привет от Мерседес.

— Я приехала к Антонио, — ответила она.

— Антонио! Он здесь?

Сердце Кончи сжалось. Она не могла ответить, но слезы, побежавшие по щекам, говорили сами за себя.

Они постояли, помолчали. Хавьер ощутил неловкость. Он хотел обнять сеньору Рамирес, как сын, но это казалось не очень уместным. Ах, если бы он мог хоть как-то ее утешить!

Темнело. Конча знала, что скоро ей придется уезжать. Она должна выехать до наступления ночи. Когда слезы высохли, она заговорила. Перед отъездом она хотела сделать еще кое-что.

— Думаю, что ты не знаешь, где он похоронен. Я бы хотела сходить туда перед отъездом, — сказала она, стараясь, насколько возможно, сохранять самообладание.

Хавьер взял ее за руку и осторожно повел к кладбищу, которое находилось в нескольких сотнях метров за бараками. На поляне между деревьями она по свежей земле без труда могла определить, где недавно копали: здесь земля была мягкой, как пашня. Они подошли к этому месту, и Конча несколько секунд постояла, закрыв глаза, пока ее губы двигались в беззвучной молитве. Хавьер молчал, так как понял, что это он хоронил Антонио. Даже звук его дыхания здесь казался неуместным.

Наконец Конча взглянула на парня.

— Я должна идти, — решительно сказала она.

Хавьер снова взял ее за руку. По дороге к воротам они встретили нескольких рабочих, бросивших на них недоуменные взгляды. Его снедало желание задать сеньоре Рамирес вопрос, он не мог вот так проститься с ней.

— Мерседес…

Конча за последние несколько часов почти забыла о дочери. Но она понимала, что рано или поздно наступит момент, когда придется рассказать Хавьеру, что Мерседес уехала искать его и так и не вернулась.

— Я не могу тебе врать, — сказала она, взяв его руку. — Но если я что-то узнаю о ней, я сразу же тебе напишу.

Теперь Хавьер не знал, что сказать.

Услышав металлический лязг закрывающихся за ней ворот, Конча вздрогнула. Закутавшись в пальто, она поспешила прочь. Несмотря на то что здесь был похоронен ее сын, ей захотелось побыстрее уйти отсюда.

Однажды над горной вершиной в небо взметнется огромный крест высотой сто пятьдесят метров: величественный, надменный и непобедимый. У основания воздвигнут коленопреклоненные фигуры святых — их установят над могилой Франко. И временами длинная тень, отброшенная этим крестом, будет касаться леса, где в безвестной могиле покоится тело Антонио.

Глава тридцать пятая

Гранада, 2001 год

На площади за «Бочкой» тени стали длиннее, когда замерли слова Мигеля. Соня уже и забыла, где находится. Услышанное ее поразило.

— Но как все это могло произойти с одной семьей? — спросила она.

— Не только с семьей Рамирес, — ответил Мигель. — Они не были исключением. Даже наоборот. Пострадала каждая республиканская семья.

Мигель, похоже, устал, но продолжал свой рассказ. Теперь Соня уже другими глазами взглянула на кафе. Казалось, сами стены печалились о том, что произошло с владельцами.

Старик несколько часов продолжал свое повествование, но одна часть истории все еще оставалась нерассказанной. Именно эту часть Соня больше всего желала знать.

— Так что же произошло с Мерседес? — спросила она. Снимок танцовщицы на стене постоянно напоминал о том, почему она на самом деле вернулась сюда.

— Мерседес? — переспросил он. Соня на мгновение забеспокоилась. Может, этот милый старик забыл о ее присутствии? — Мерседес… да. Разумеется. Мерседес… Ну, поначалу о ней ничего не было известно, потому что письма могли скомпрометировать ее мать. Она чувствовала, что мама и так уже под колпаком, и без дочери-коммунистки.

— Получается, она все еще была жива? — В душе Сони затеплилась надежда.

— О да, — весело ответил Мигель. — В конце концов, когда стало безопаснее, она начала писать Конче сюда, в «Бочку».

Мигель что-то искал в ящике у кассы.

Сердце Сони выпрыгивало из груди.

— Они где-то здесь, — объяснил он.

Соня задрожала. Она увидела у него в руке аккуратно перевязанную пачку писем, написанных девушкой, чья фотография неотступно завладела ее мыслями.

— Хотите, чтобы я почитал некоторые из них? Они на испанском. — Старик подошел и сел на стул рядом с ней.

— Да, пожалуйста, — негромко попросила она, вглядываясь в пожелтевшие конверты с загнутыми уголками, которые он держал в руке.

Он осторожно вытащил десяток страниц тонкой почтовой бумаги из первого в пачке конверта — конверты были разложены в хронологическом порядке, развернул. Письмо было датировано 1941 годом.

Почерк был незнакомым. Соня никогда не видела, чтобы мама писала от руки, ведь из-за болезни ей это было тяжело, и, насколько Соня помнила, Мэри всегда пользовалась печатной машинкой.