Возвращение. Танец страсти - Виктория Хислоп

Пабло мало рассказывал жене о своем пребывании в тюрьме. Да в этом и не было необходимости. Она сама могла представить все ужасы по морщинам на его лице и рубцам на спине. Вся история его физических и душевных страданий была запечатлена на его теле.

Он молчал не только потому, что хотел забыть эти четыре года в тюрьме. Пабло также верил, что чем меньше он будет рассказывать, тем меньше его жена будет думать о том, что пришлось вынести Эмилио перед смертью. Тюремные надзиратели очень изобретательны в своей жестокости, а все самое ужасное они приберегают для гомосексуалистов. Лучше пусть она об этом не думает.

Больше всего Пабло ненавидел звук колоколов.

— Этот звук, — стонал он, обхватывая голову руками. — Хоть бы их кто-нибудь снял.

— Но это же церковные колокола, Пабло. Они висят там много лет и еще провисят неизвестно сколько.

— Да, но некоторые церкви сожгли, разве нет? Почему не сожгли и эту?

В соседней церкви Святой Анны они венчались и двое их старших сыновей приняли первое причастие. Церковь была местом счастливых и значительных событий, но Пабло больше не мог выносить звук ее колоколов. В тюрьме причастность священника к мучениям заключенных делала его таким же преступником, какими были надзиратели. Злорадное, циничное предложение священника соборовать приговоренных перед смертью привело к тому, что вся тюрьма стала презирать его больше всех. Теперь Пабло ненавидел все, что было связано с католической церковью.

В последней тюрьме, где он провел целый год, его камера находилась в тени звонницы. Колокольный звон раздавался каждую ночь, прерывая драгоценные минуты сна, напоминая о безжалостном течении времени.

По утрам, просыпаясь и обнаруживая возле себя Пабло, Конча ликовала. Его присутствие неизменно удивляло и радовало ее, а за прошедшие месяцы она заметила, что у него прибавилось сил и энергии.

Через месяц после возвращения Пабло пришло письмо. Оно было кратким, лаконичным.

Дорогая мама!

Я переехал в другую часть Испании, моей прославленной родины. Я не скоро вернусь к тебе, поскольку работаю над особым проектом для каудильо, помогаю отстраивать заново нашу страну. Я в Куалгамурос. Как только я получу разрешение, сразу же приглашу тебя в гости.

— Что это значит? — спросила Конча. — Что это значит на самом деле?

Сжатое изложение и формальный тон явно свидетельствовали о том, что Антонио что-то скрывает. В том, как он величал Франко каудильо, великим лидером, чувствовалась ирония. Антонио никогда бы не назвал так диктатора, только по принуждению. По всему письму было видно, что автор отлично понимал, что оно подвергнется цензуре.

Пабло прочитал письмо. Странно, что сын ни словом не упомянул об отце. Как будто его и нет.

— Он не упоминает тебя, поскольку думает, что ты в тюрьме, — объяснила Конча. — Так безопаснее. Лучше не привлекать к себе внимание тем фактом, что у тебя родственники в тюрьме…

— Знаю, ты права. Они могли бы использовать это как предлог, чтобы помучить его.

Они еще немного поломали себе голову над тем, что осталось между строк. Интересно, что это за «особый проект»? Им лишь удалось выяснить, что их сын находится в трудовом лагере, став одним из сотен тысяч мужчин, которых силой заставили работать на благо нового тиранического режима Испании.

— Если он работает, то по крайней мере фашисты заинтересованы в том, чтобы он остался жив, — заметила Конча, ради мужа стараясь, чтобы ее голос звучал оптимистично.

— Да, поживем — увидим. Может, он скоро опять напишет и расскажет нам больше.

Никто из них не признался, что в животе похолодело от тревоги. Они сели писать ответ.

Антонио переполнила радость, когда он получил конверт с маркой из Гранады. Слезы навернулись ему на глаза после того, как он прочел, что отца освободили из тюрьмы, а когда дошел до предложения, в котором мама обещала приехать его проведать, ему показалось, что сердце вот-вот разорвется. Рабочим в Куалгамуросе разрешалось видеться с родственниками, и некоторые семьи даже перебрались жить поближе. Конче может понадобиться несколько месяцев, чтобы приехать, но сама мысль о встрече согревала и родителей, и сына.

Глава тридцать четвертая

Антонио прислал ответ. В своем втором письме он описал подробнее, что на самом деле строил, и даже отослал родителям немного денег. Чтобы придать проекту хоть какую-то законность, рабочим выдавали жалованье, пусть и скудное.

— Есть в этом определенная доля садизма, когда тебя заставляют возводить мемориал своим врагам, — сказал Пабло. — Злая шутка.

К этому времени Антонио уже почти привык к новому образу жизни. Он был сильным и мог поднять любой груз, но испытывал сильную тоску. Смерть и травмы были в горах обычным делом, все новых и новых рабочих присылали вместо убитых и искалеченных.

Однажды Антонио дали новое задание. Такого страха он еще не испытывал. Он стерпел бы самые ужасные условия жизни, стерпел бы и такую боль, которая способна была довести любого до ручки, но перед беспричинным страхом оказаться в горной ловушке оказался бессилен. С клаустрофобией он справиться не мог.

Те, кому давали задание идти на горную выработку, шли к месту своей работы в полной темноте. Чем дальше они шли, тем ниже падала температура тела Антонио. Он весь покрывался холодным потом. Впервые за несколько лет нечеловеческих страданий ему приходилось сдерживать слезы. Его страх был иррациональным. И не темнота пугала его до безумия, а гнетущее чувство давящей на тебя горы. Поэтому еще до начала взрывов ему постоянно приходилось сдерживаться, чтобы не закричать. Но иногда, когда камни падали прямо перед ногами, он позволял себе орать от ужаса и безысходности. Слезы смешивались с грязным потом и капали прямо на ботинки.

Гранит был прочным, но каждый день они все больше погружались в темноту. «Только человек, страдающий манией величия, может задумать такую пещеру», — подумал Антонио. Она была не меньше, чем подземный собор, возведенный руками человека. Иногда по утрам ему приходило в голову, что есть в этом какая-то тайна. Прежде чем начинать бурить и стучать, он пытался представить, что идет в какое-нибудь мирное место, например в церковь, но вскоре клаустрофобия вновь овладевала им. Антонио воображал, что идет к самому центру земли, откуда, вероятно, уже никогда не вернется.

Он без конца повторял себе, что скоро выйдет наружу, но без света и часов не знал, когда именно. Наконец он возвращался по своим следам, но каждый день казался ему целой вечностью.