Возвращение. Танец страсти - Виктория Хислоп

Он без конца повторял себе, что скоро выйдет наружу, но без света и часов не знал, когда именно. Наконец он возвращался по своим следам, но каждый день казался ему целой вечностью.

Проходили недели, месяцы. Строительство двигалось медленно. Они, казалось, только чуть подрыли горный склон. Рабочие больше узнали об этом великом проекте. Предполагалось закончить строительство за год.

— Похоже, что Франко отправит нас домой на Рождество, — сказал Антонио. — Мы здесь уже около года, верно? И гора все такая же, как и тогда, когда мы приехали!

Он был прав. Пройдет двадцать лет и понадобится двадцать тысяч человек, прежде чем монумент будет закончен.

Каждую неделю умирало много рабочих, они погибали во время взрывов, их раздавливали камни или убивал электрический ток. Большинство из тех, кто работал в горах, подстерегала ужасная болезнь: когда они сверлили и били лопатой по горной породе, в воздух поднималась пыль, и, хотя они прикрывали лица масками, микроскопические частицы кварца все равно оседали в легких.

Работа была изнуряющей, команды рабочих постоянно менялись. Трудно было завязать дружбу. Изредка некоторым заключенным даровали свободу, но остальным везло меньше. Профессора увезли всего лишь через несколько недель после их прибытия в Куалгамурос. Оказалось, что его обвиняли во множестве фиктивных преступлений против государства, самое страшное из которых заключалось в том, что он — образованный еврей. Даже когда его на рассвете забирали из лачуги, он улыбнулся Антонио.

— Не беспокойся, — сказал он. — По крайней мере, меня не везут в Маутхаузен[89].

Профессор Диас провел целый год во Франции, оккупированной немцами. Многих евреев сгоняли в печально известные концентрационные лагеря. Антонио безмерно восхищался Диасом. Только одного его в этом забытом Богом месте он мог назвать своим другом. Даже если сам Диас стоически примет расстрел, Антонио страшился подобной перспективы.

С тех пор Антонио не заводил новых друзей. В конце каждого дня он, совершенно измученный, с закрытыми глазами лежал на соломенном матрасе. Только собственное развитое воображение спасало его от безумия. Он изо всех сил старался абстрагироваться от этого места, нуждаясь в простых знакомых образах. Он не думал о женщинах. Сексуальное желание казалось теперь далеким воспоминанием. Обычно он воображал, как сидит за столом с Франсиско и Сальвадором, вокруг витает соблазнительный аромат бренди, слышатся чьи-то разговоры, на языке тает сладкий polvorón[90]. Здесь никто не мог его потревожить. Наконец он засыпал.

Первым, кто заметил, что с Антонио что-то не так, был мужчина, который спал на соседней койке.

— Я не знаю, кашляешь ли ты в течение дня. Днем слишком шумно, чтобы обратить на это внимание, но ты кашляешь всю ночь. Каждую ночь.

Антонио почувствовал нотку раздражения в его голосе.

— Твой кашель не дает мне спать, — пожаловался сосед.

— Извини. Попытаюсь не кашлять, но я же не могу контролировать себя во сне…

Атмосфера в закрытой прокуренной лачуге способствовала размножению бактерий, как и сырость в Гуадарраме. И Антонио был не единственный, кто часами ворочался и метался на кровати в темноте.

Несколько недель спустя и сам Антонио перестал спать. Всю ночь он потел, и однажды, закашлявшись, он увидел, что его ладонь испачкана кровью. Его мучили боли в груди.

Антонио был одним из многих, кто подхватил силикоз[91]. Он ненавидел гору, которая своими частичками проникла внутрь его тела.

Больным не делалось никаких скидок, и многие работали, пока просто не падали с ног. Антонио собирался работать до последнего, но однажды тело перестало его слушаться. Сутками он не мог встать с влажной от пота постели. Он не испытывал умиротворения, которое спускается на человека перед встречей с Господом, и даже в полузабытье единственное, что он ощущал, — злость и чувство разочарования.

Однажды ночью ему привиделась мама. В голове Антонио всплыли отдаленные воспоминания, что он получил от нее письмо, в котором она написала, что собирается приехать. Неужели это она стоит перед ним? Неужели это ее темные волосы и нежная улыбка? Он ощущал покой, но ангелы не спустились к нему с небес, и, даже будучи в полубессознательном состоянии, он понимал, что покидает этот мир. Священник, иногда исповедовавший таких людей в последнюю минуту их жизни, не удосужился прийти. Антонио, по мнению властей, все равно не попал бы на небеса.

Наконец после нескольких часов бессознательного состояния он ощутил самую ужасную, тягостную грусть. Глаза наполнились слезами, он весь взмок от пота и горя — мир ускользал от него. Смерть накрывала его, как огромная волна, и ничто не могло ее остановить.

Весь прошлый год Хавьер Монтеро прожил всего в нескольких метрах от Антонио, но оба даже не подозревали об этом. Вместе с отцом их схватили в Малаге, когда город в феврале 1936 года был захвачен фашистами, и всю войну он просидел в тюрьме. Единственным его преступлением было то, что он цыган и уже по определению ненадежный элемент. Их с Антонио пути сотни раз чуть не пересеклись, но оба настолько согнулись под тяжестью лишений, что редко смотрели по сторонам. Минувшие годы не прошли бесследно для них обоих.

Хавьер находился в группе людей, чьей печальной обязанностью было хоронить умерших. Временами он замечал, что его некогда красивые руки, теперь сжимавшие лопату, кровоточат, покрытые мозолями и исцарапанные гранитными осколками. Прошло четыре года с тех пор, как его тонкие пальцы в последний раз касались струн гитары. Столько же он не слышал звуков музыки.

— Знаешь, может, нам еще повезло, — сказал его приятель могильщик, разрыхляя киркомотыгой затвердевшую землю. — Земля мягче гранита.

— Возможно, ты и прав, — ответил Хавьер.

Они взяли труп и опустили в могилу. Накрыть было нечем, и земля с лопаты Хавьера падала прямо на лицо умершего. Это и стало соборованием Антонио. Среди этих холмов не место церемониям.

Никто из могильщиков на тело не взглянул, но оба несколько минут помолчали. Это все, что они могли сделать для покойного.

Несколькими днями ранее Конча отправилась из Гранады в Куалгамурос, как и обещала. На входе ей необходимо было зарегистрироваться, и затем, уладив формальности, она направилась к небольшому зданию. Вокруг тянулись длинные ряды бараков.

Она назвала полное имя Антонио, и сержант пробежал пальцем вниз по списку с именами рабочих. Список был огромным, и она покорно ждала, пока он переворачивал страницу за страницей. Он скучающе вздохнул. Хотя Конча не могла прочитать ни одного имени вверх ногами, зато заметила, что некоторые имена были вычеркнуты.