История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том 2 - Луи Адольф Тьер

король Саксонии Фридрих Август, герцог Веймарский, принц Вильгельм Прусский и целая толпа государей, титулованных, гражданских и военных лиц. Город был иллюминирован, давали «Цинну», в исполнении самых превосходных актеров Франции.

По приезде в Эрфурт Наполеон уже принял решение по основным предметам, которые предстояло обговорить в беседе, и заранее составил свой план. Он отказался от всякой мысли о разделе, почувствовав после нескольких обсуждений, на которые согласился из любезности, что невозможно договориться с Россией по этому предмету. Если он не отдавал Константинополь, он не отдавал ничего, даже если бы отдал всю Турецкую империю целиком, ибо для Александра и Румянцева вопрос состоял исключительно в обладании обоими проливами. А если он отдавал Константинополь, он давал в сто раз больше: он отдавал будущее Европы, он отдавал, наконец, победу, блеск которой затмевал блеск всех его собственных побед. Но Наполеон понял, что, заплатив, если можно так выразиться, наличными, то есть незамедлительно пожертвовав частью турецкой территории, на которую страстно притязала Россия, он доставит ей достаточно большое удовлетворение и полностью привяжет к себе в данных обстоятельствах. А этого пока было довольно.

Взамен он хотел потребовать от России тесного альянса, как в мирное, так и в военное время, абсолютного соединения усилий против Австрии и Англии. Такое сотрудничество становилось неотвратимым, ибо Наполеон, уступая Молдавию и Валахию России, решался на дар, который неизбежно должен был рассорить Александра с Австрией и Англией. Поэтому следовало договориться заранее, как им противостоять, из чего следовало незамедлительное заключение оборонительного и наступательного союза.

Посвятив первые минуты встречи обычным заверениям, оба государя живо приступили к великим темам, которые их занимали. Александр завел привычные речи об уместности и необходимости объединения усилий обеих империй. Он снова утверждал, что всякая зависть угасла в его сердце, но Франция только что получила огромнейшие территориальные приращения, и если он желает некоторых компенсаций для России, то заботится не о себе, а о своей нации, которую надо заставить принять великие перемены, произведенные на Западе. О столь странных событиях в Байонне и столь внезапной оккупации Рима он едва проронил несколько слов, сказав лишь, что испанские государи и римский понтифик – весьма жалкие персонажи, заслужившие свою участь собственной бездарностью и вследствие собственной слепоты потерявшие всякую связь с настоящим положением дел в Европе. Александр добавил, что считает всех врагов Франции и своими врагами, ибо, согласно пожеланию Наполеона, уже вступил в войну с Англией. Что же касается Австрии, ему почти ничего не осталось сделать, чтобы стать ее признанным противником, ибо он готов, чтобы сдержать ее, прибегнуть к самым внушительным и решительным заявлениям, а в случае их недостаточности перейти от слов к делу, то есть к войне, при условии, однако, что вина за агрессию будет возложена на Австрию и ему не придется брать ее на себя.

На эти выражения преданности Наполеон отвечал со всей возможной пылкостью. Он выразил решимость согласиться на все разумные приращения России, но сослался на невозможность договориться в отношении некоторых планов и на затруднения, которыми обременены в настоящее время обе империи и которые не дают им возможности покушаться на слишком серьезные территориальные переустройства, ибо в мире свершилось уже довольно великих переустройств, чтобы добавлять к ним, такие как раздел Турецкой империи, например, и в особенности полный ее раздел. Подробно рассмотрев проекты, столь волновавшие Александра и Румянцева, Наполеон последовательно обсудил предложенные планы раздела и, чтобы легче привести российского императора к своим взглядам, выказал себя категоричным, каковым всегда и был, в отношении Константинополя, то есть обладания проливами, не оставив ни малейшей надежды на уступку в этом вопросе.

Затем он показал трудность для самой России предаться незамедлительному осуществлению такого предприятия. Австрия, разумеется, на это не согласится, какие бы предложения ей ни сделали, и предпочтет разделу Оттоманской империи отчаянную борьбу. Англия, Австрия, Турция, возмущенные до самых оснований, Испания и часть Германии объединятся, чтобы последний раз сразиться против мирового переустройства. Настал ли час для столь гигантского дела? Нет ли чего-нибудь более простого, более практического и более удовлетворительного? Нельзя ли, к примеру, условиться о некоторых предопределенных заранее приобретениях, которые без труда примет европейская дипломатия, даже не выходя за рамки мирных средств, и которые составят самый блестящий, самый нежданный результат для России?

Если она получит, к примеру, Финляндию, Молдавию, Валахию, не сравняется ли правление Александра с самыми прекрасными, самыми плодотворными в деле территориальных приращений правлениями? Что до Франции, она отныне ничего более не хочет. Испания для Жозефа и мирская власть французов в Риме с лихвой удовлетворяют все ее желания. Она не хочет более ни единого территориального изменения. Чтобы доказать это, Франция собирается раздать государям Рейнского союза германские территории, оставшиеся после расчленения Пруссии. Ей достаточно ее природных границ, и даже Испания, которой она только что завладела, является не территориальным приобретением, но дополнением ее федеративной системы, поскольку остается независимой под управлением государя из дома Бонапартов. И все эти преимущества – как для России, так и для Франции – вполне возможно получить с помощью дипломатии и последнего военного усилия русских в Финляндии и французов в Испании. Разве не вероятно, в самом деле, что уставшая от возмущений Европа предпочтет, перед лицом двух тесно сплотившихся империй, закончить дело миром, а не войной? Но если мир будет невозможен, обе империи смогут, когда одна покончит с Финляндией, а другая с Испанией, вступить в неизвестное, громадное будущее, которое откроется перед ними на Востоке. Александр и Наполеон еще молоды, и у них есть время подождать!

Всё это Наполеон и Александр сказали друг другу в ходе многих бесед. Александру, как только ему отказали в Константинополе, ничто уже не могло угодить в разделе Турецкой империи. Ему оставалось только отложить этот вопрос на то время, когда России придется меньше считаться с Западом. Но замена гигантских и химерических проектов такой реальностью, каковой была незамедлительная отдача дунайских провинций, также могло удовлетворить царя. Поэтому Александр мог разделить новые планы Наполеона и еще найти в них немалое удовлетворение.

Согласившись на новую систему переустройства, Александр и Румянцев набросились на идею приобрести Молдавию и Валахию с неслыханной страстью и захотели увезти из Эрфурта не пустое обещание, но реальную договоренность, о которой можно было возвестить публично по возвращении в Санкт-Петербург.

До сих пор Наполеон терпел временную оккупацию Молдавии и Валахии русскими, но не без некоторых сетований по этому поводу и не без намеков на то, что вынужденным ее следствием будет продолжение оккупации французами Силезии. Теперь ни о чем подобном не могло быть и речи. Франция должна