Отныне я – странник - Виталий Гавряев

Романов занял одну из землянок и, судя по всему, чувствовал он себя в ней весьма комфортно: несмотря на явную аскетичность её обстановки. В дальнем её углу стояла печка — буржуйка (работы Ростовских мастеровых), по центру жилища был дощатый стол, а рядом с ним широкая скамья, служившая по совместительству постелью. Об этом говорили шкуры лежащие на ней. Пётр устроил в этом жилище свой штаб, где на тот момент, (когда туда заглянул Юрий), находились: Йикуно; Емельянов; двое каких-то неизвестных Юрию стрелецких полковника; старинный донской «друзяк» Степан, который, оказывается, успел дорасти до атамана и неизменный Петров спутник Меньшиков. Все эти люди склонились над столом и при свете свечей пытались разобраться в карте. Все они обернулись, когда Юрий, постучав по дверной колоде, спросил:

— Разрешите войти?

— Проходи уже: давно тебя жду. А ты, все где-то гуляешь — Обернувшись, ответил Пётр.

Попав с дневного света в полутьму землянки, Юрий не мог разглядеть многого (симбионт был до сих пор заблокирован). — Поэтому, скорей всего по интонации голоса догадался, что в данный момент, самодержец ненадолго улыбнулся.

— Извини государь, не мог я раньше появиться. Мои орлы впервые с таким сильным противником столкнулись: поэтому, я обязан был быть рядом с ними.

— Ладно, хватит оправдываться. Ты мне лучше вот что скажи — как там враг, идёт на нас с войной?

— Идёт Пётр Алексеевич, и уже несёт свои первые боевые потери. — Гаврилов говорил бодро и уверенно — нельзя было по-другому.

Даже при плохом освещении было заметно, как заблестели глаза будущего императора. Он как мог, приосанился и с довольным видом окинул взглядом стоящих у стола людей. И произнёс твёрдым, уверенным голосом: адресуя сказанное именно им:

— Так значит можно бить шведа! И каково соотношение потерь?!

— У нас погиб один боец, а у противника потери такие, что мы давно со счёта сбились. И это без учёта солдат — умерших на марше.

— Надёжа государь, отец родной, — заговорил один из присутствующих стрельцов, — Так на марше врага намного легче бить, чем в бою — всяк уязвим для засад. Да и у нас, тоже в пути много людей померло от хворобы и мороза. А без надлежащей кормёжки, люди так отощали, что до сих пор слабы.

— А у моих соколов, по пути одёжа так обветшала — что просто, срамно смотреть. — Добавил второй. — На паперти, у попрошаек, она и то целее и приличнее выглядит.

Царь, немного пренебрежительно скривив губы, смотрел на полковников. Стоять в полный рост было неудобно, из-за невозможности выпрямиться в полный рост — мешал недостаточно высокий потолок. Поэтому он присел на скамью стоящую рядом, скрестив на груди руки, и выслушивал стрельцов сидя.

— А что же вы не взяли с собой сменное одеяние? Кто вам мешал? Вот, Михаил Иванович, — Пётр указал рукой на подполковника Йикуно. — Позаботился о своих воинах. Они у него, несмотря на проделанную ими долгую дорогу, все как ряхи одеты. И о провизии позаботился так, что даже вас на своё довольствие взял. А Силантий Феофанович, несмотря зиму придя сюда, жильё успел возвести. Где бы вы без него сейчас ночевали?

Оба стрельца, несмотря на свой уже не молодой возраст: стояли как провинившиеся мальцы — потупив взор. И ничего не говорили в своё оправдание. Неожиданно для всех, заговорил Емельянов и то, что он сказал этот прижимистый хозяйственник: заставило сильно удивиться Гаврилова.

— Пётр Алексеевич, так у меня это. Есть в запасе четыре полных воза с синими штанами и столько же с жёлтыми сапогами. Если надо, то я могу им их уступить. Всё лучше, чем в рванье ходить. А так, хоть, кого-то одеть сможем.

Говорил он немного нескладно, видимо перебарывая своё прирождённое чувство хозяйственника. Судя по всему, царь тоже был немного удивлён таким поворотом событий, поэтому от удивления даже приоткрыл рот. Немного помолчал и задал интенданту вопрос:

— Силантий, ты ли это? Да и откуда у тебя это богатство?

— Так мы это. Тех воинов, которых вы к нам прислали: должны были во что-то одевать вот и решили пошить на них такое обмундирование. Ну, чтобы их полк, стало быть, от нашего внешне отличался.

— Ну что стоите как пни — берите, коли дают. — Романов надменным взглядом смерил обоих полковников и горестно усмехнулся, затем продолжил, с явным упрёком в голосе. — Возьмёте и поделите меж собой всего поровну, а по завершению компании, чтобы сполна расплатились с Силантием Феофановичем. Проверю!

К вечеру Войско стоявшее лагерем пополнилось ещё одним подразделением — прибыл сформированный этим летом полк иноземного строя. Командовал им немецкий наёмник Фридрих Зиберт, с трудом изъяснявшийся на русском языке. Зато надменность и щегольство: как говорится, — у него сквозили во всём. Его форма была пошита явно заказ и её владелец, не поскупился в средствах, чтобы придать ей франтоватый вид. Надо признаться, что в противовес ему, его солдаты выглядели весьма плачевно. На ногах у многих вместо пришедшей в негодность обуви были одеты чуни, обмундирование буквально разваливалось на части, а сами люди — были сильно вымотаны этим переходом, многие солдаты, еле держались на ногах.

Увидев это, Юрий приказал медикам немедленно осмотреть всех новоприбывших. Результатом стало то, что более полусотни солдат этого полка, были немедленно госпитализированы. Большей частью у них было диагностированы сильные обморожения и у многих, это усугублялось пневмонией. И только после этого, только что прибывший полк поставили на довольствие. За неимением лучшего, это, почти потерявшее боеспособность подразделение поставили на усиление правого фланга. Выделенный им рубеж, находился сразу за небольшим леском. Стоять он там должен был вместе с Псковскими стрельцами, которые по высочайшему приказу, уступили подразделению Фридриха часть своих землянок. Псковичи, были единственными, кто не вызвали у Гаврилова негодования: одеты все были добротно; прибыли со своими продовольственными обозами; да и как доложил Емельянов, без разговоров стали помогать в благоустройстве лагеря (заготавливали брёвна для строительства землянок). За что, в виде поощрения, Юра и отдал им всё трофейное огнестрельное оружие: ну а холодное, с высочайшего согласия Петра, досталось донцам. На данный момент, они были единственным конным подразделением — остальные до сих пор не прибыли. По правде сказать, в собранном войске, отсутствовала большая часть из запланированных полков, и поспеют ли они к началу битвы, было неизвестно.

Сложившаяся ситуация, сильно беспокоила не только Юрия, но и Патрика с Петром — царь несколько раз порывался лично поехать за неявившимися войсками. И только Гордон, при содействии Гаврилова смог удержать самодержца от этого рокового шага. Он и Витальевич, аргументировали это тем, что если сейчас покинуть войско, то его боевой дух сильно упадёт. Солдаты посчитают, что их бросили, а это, накануне сражения неизбежно приведёт к поражению. Поэтому, все силы были брошены на укрепление обороны. А командиры присутствующих полков: до поздней ночи работали в штабе. Они, по требованию самодержца, раз за разом обыгрывали различные варианты предстоящего сражения; строили планы; спорили до хрипоты с малоизвестным выскочкой Гавриловым — который пользуясь чрезмерным доверием царя, возомнил себя великим стратегом.