Первый человек в Риме. Том 1 - Колин Маккалоу

– Значит, мне нет смысла ехать в Арпинум, – сказал Марий. – Мы останемся здесь, любовь моя.

– Скоро приедет Публий Рутилий. Как только новые народные трибуны немного освоятся… Руф боится, что им придется трудно, хотя среди них немало умных людей.

– Ну и ладно. Пока не заявился Публий Рутилий, моя дорогая жена, мы и думать не станем о вещах, столь несносных, как политика.

Сулла возвращался домой без удовольствия. Как и Марий он был воздержан в сексуальной жизни все два года службы в Африке. Трудно сказать – почему. Нет, не из-за горячей любви к жене. Просто прежняя жизнь – с ее интригами, кознями, сплетнями, неверностью – опротивела ему, и он решил никогда уже не возвращаться к старому.

Актер в душе, он полностью отдался роли квестора. Она не надоедала ему: столько разных обязанностей, столько приключений… Не имея возможности воплотить собственное imago, пока не стал консулом или не занял другой значительный пост, он всецело отдался сбору обильной жатвы военных полей. Трофеи и Золотая Корона, фалеры станут ему памятником – пусть пока не на площади, а в собственном атриуме. Годы в Африке были годами самоутверждения. Он стал настоящим солдатом. И трофеи, выставленные в атриуме его дома, расскажут об этом Риму.

И все же, он знал, что остается прежним Суллой: стремление увидеть Метробиуса, интерес к уродливому и болезненному – к карликам и старым шлюхам, к необычным нарядам и характерам, – невероятное презрение к женщинам, вечно пытавшимся взять над ним власть, нетерпимость к дуракам, терзания, амбиции… Африканское приключение закончилось, но длительного отдыха не предвиделось. Будущее сулило новые роли. Сценой для него был теперь весь Рим. Так что ехал он домой в тревожном состоянии духа. По правде говоря, актер в перерыве между представлениями – довольно жалкое создание.

И Юлилла ждала его иначе, чем Юлия ждала Мария. Любовь ее была своеобычна, не зная дисциплины и самоконтроля. В ее понятии любовь – победоносна: крушит все преграды внутри человека, сметает все с пути, подобно боевому слону. Она была в нетерпении. За весь день уже не нашлось времени присесть – разве что для того, чтобы выпить вина. Платье она меняла несколько раз за день. Служанки выбились из сил, укладывая ей волосы.

Так паук целый день сучит нить, готовя сети для добычи.

Когда Сулла вошел в атриум, она с криком кинулась к нему, протянув руки навстречу. Подбежав, она вцепилась в его губы, руками оглаживая его пах. Она урчала от удовольствия, обвила его ноги своими – у всех на виду.

Он ускользнул от ее губ и отвел руки:

– Следи за собой, женщина! Мы не одни!

Она отпрянула, словно он плюнул ей в лицо, но вскоре взяла себя в руки и, взявшись за руки, они вошли в перистиль, где располагалась ее гостиная.

– Здесь место достаточно уединенное? – спросила она язвительно.

Но его настроение было испорчено уже и без этого. Он не хотел, чтобы она лезла руками, куда не следует, и целоваться не хотел.

– Потом, потом! – сказал он, садясь на стул. Она стояла, испуганная и разозленная. Красивей, чем обычно, одетая с необыкновенным вкусом, – человек с опытом Суллы не мог не оценить этого, – она стояла, и в глазах ее плескались темно-синие тени.

– Не понимаю! – крикнула она. В ее взоре не было больше страсти. Скорее, это был взгляд мышки на улыбающегося кота: друг перед нею или враг?

– Юлия, – сказал он, стараясь быть терпеливым, – я устал. У меня не было времени омыть ноги. В доме полно мне незнакомых. А когда я не пьян, я весьма благонамеренный и здравомыслящий человек.

– Но я тебя люблю! – запротестовала она.

– Надеюсь, что так. Я тебя – тоже. Тем не менее, есть ведь границы, – сказал он твердо. Теперь он играл по правилам, и хотел, чтобы правила римской жизни распространялись всюду – на его жену, его дом… и на карьеру.

Там, в Африке, думая о Юлилле, он никак не мог вспомнить, какой она человек. Только – во что наряжалась и как возбуждалась в постели. Пожалуй, ему не следовало на ней жениться. Ведь есть так много других знатных женщин, более ему подходящих, чем глупое создание, готовое умереть от любви… Юлилла переменилась в лице. «Ни любви, ни желания… Что же остается? Вино, благодатное вино…» Она подошла к столу, плеснула в чашу неразбавленного вина, выпила и лишь тогда вспомнила о муже:

– Вина, Сулла? Он нахмурился:

– Немедленно прекрати! Ты всегда пьешь залпом, как сейчас?

– Мне нужно выпить! Ты очень холоден и не в духе.

Он вздохнул:

– Да, я виноват. Не бери в голову, Юлия. Я исправлюсь. Или, может быть, ты… Да, налей мне вина!

Он отпил немного из чаши, протянутой Юлией.

– Когда я последний раз получал от тебя вести? Ты не очень любишь писать письма, да?

Слезы текли по лицу Юлии:

– Я ненавижу писать письма!

– Знаю, – сказал он сухо.

– Письма, при чем тут письма? – сказала она, налила себе вторую чашу и выпила тоже залпом.

– Кажется, у нас двое детей? Мальчик и девочка, да? Ты даже не побеспокоилась сообщить мне о мальчике. Я узнал об этом от твоего отца.

– Я болела, – она по-прежнему плакала.

– Я что, не могу посмотреть на своих детей?

– Вон там! – она зло ткнула рукой в глубину перистиля.

Он оставил ее с носовым платком, флягой и уже наполненной чашей.

Сначала он увидел их через окно детской. Позади что-то бормотал женский голос, но он не слышал его. Все его чувства сосредоточились на двух крошечных существах, которых он произвел на свет. Он вбежал в комнату, опустился на колени, протянул руки и сказал:

– Это папочка. Папочка приехал домой.

Они кинулись в его объятия, покрывая его лицо поцелуями.

Оказалось, что Публий Рутилий Руф был не первым, кто нанес визит Марию в Кумах. Едва успел вернувшийся герой вникнуть в дела, как слуга доложил ему, что прибыл Луций Марций Филипп. Марий никогда не встречался с ним и даже не был знаком с этой семьей. Удивившись, он приказал слуге провести гостя в кабинет.

Филипп не лукавил. Он сразу приступил к делу. Это был довольно красивый, самоуверенный молодой человек, представитель клана Марциев, возводящих свой род к четвертому царю Рима – Анкусу Марцию, который построил Деревянный Мост.

– Мы не знакомы, Гай Марий, – сказал гость. – Я решил при первой же возможности исправить ошибку. Ты – консул следующего года, а я – только что избранный народный трибун.

– Как славно, что ты хочешь исправить ошибку, – улыбка скрыла иронию.

– Да, думаю, что так, – сказал Филипп. Он откинулся на стул и положил ногу на ногу, удивив Мария, который всегда считал, что мужчинам так сидеть не пристало.

– Что я могу сделать для тебя, Луций Марций?

– Немало, – Филипп наклонил голову вперед и посуровел: – У меня возникли некоторые финансовые затруднения, Гай Марий, и я решил предложить тебе свои услуги как народного трибуна. Я имею в виду, что вдруг ты захочешь протолкнуть какой-нибудь закончик… Или, может тебе просто понадобятся сторонники в Риме, когда ты будешь отгонять германского волка от наших ворот. Глупые германцы! Они еще не поняли, что римляне – сами наследники волка! Но они поймут, я уверен. Если кто и втолкует им – так это ты.

Марий обдумывал это вступление. Он сел, но ног не скрестил.

– По правде говоря, есть один пустяк… Хорошо бы он прошел через Народное Собрание без шума. Рад буду избавить тебя от финансовых затруднений, если поможешь мне избавиться от законодательных.

– Чем щедрее ты будешь, Гай Марий, тем меньше шума поднимется вокруг закона, который тебе нужен, – сказал Филипп с широкой улыбкой.

– Великолепно! Назови свою цену.

– Ну, так сразу!

– Назови свою цену, – повторил Марий.

– Полмиллиона…

– Сестерциев.

– Денариев.

– Хм, за полмиллиона денариев я захочу получить гораздо больше, чем какой-то пустяковый закон.

– За полмиллиона ты и получишь гораздо больше, Гай Марий. Отслужу не только во время моего трибуната, но и после. Обещаю.

– Договорились.

– Как просто! – воскликнул Филипп, расслабившись. – Что я могу сделать для тебя?

– Мне нужен аграрный закон, – сказал Марий.

– Это уже непросто… Зачем тебе закон о земле? Деньги мне нужны, Гай Марий. Но если мне их придется истратить, протаскивая закон, что же останется мне? Я не претендую на пожизненное избрание в Сенат, на что, я думаю, претендуешь ты, Гай Марий. Я не Тиберий Гракх.

– Закон – аграрный по форме, но не по содержанию, – сказал Марий успокаивающе. – Я не реформатор, не революционер. У меня есть идея наделения бедняков землей не из неприкосновенного ager publicus, над которым все так трясутся! Я запишу нищих в легионы и заставлю работать на той земле, которую им дам!

– О каких землях помимо ager publicus может идти речь? Хочешь, чтобы земли им купило государство? Но откуда средства?

– Не беспокойся. Земли, о которых идет речь, уже принадлежат Риму. Когда я был проконсулом в Африке, ко мне отошли многие владения врага. Я могу их сдать в аренду клиентам, продать с аукциона, подарить какому-нибудь иноземному королю… Но я должен знать, что Сенат поддерживает меня. Нет у меня никакого желания перегавкиваться с Метеллом Нумидийцем и уж тем более ему уступать. Я собираюсь делать так, как делал всегда – строго придерживаться закона или прецедента. К Новому году я собираюсь сдать свои проконсульские полномочия в Африке. Нельзя, чтобы она досталась Метеллу. План освоения территории я предложил Сенату и Народу и уже получил подпись сенаторов. Но есть один вопрос, который я не могу огласить сам. Вопрос настолько деликатный, что я разбил его на две части. Одну надо принимать немедля, другую – на следующий год. Твоя задача, Луций Марций – обеспечить выполнение первой. Короче, если Рим, как я надеюсь, рассчитывает иметь приличную армию, следует добиться, чтобы служба стала привлекательной для бедняков. Призывать неимущего на службу в час опасности и вышвыривать, едва наступил мир, – так не полагается. Простое вознаграждение: небольшое солдатское жалованье, малая доля в добыче – может неимущего не заинтересовать. А вот если ему дать надел хорошей земли, который он мог бы или продать, или осесть на нем после отставки, то это уже будет хорошим стимулом пойти в солдаты. Тем более, что земли могут быть и не в Италии.