Первый человек в Риме. Том 1 - Колин Маккалоу

– И отправимся в Галлию, – сказал Сулла, более заинтересованный дальнейшим развитием событий. – Если ты, конечно, возьмешь меня с собой, Гай Марий.

– Дорогой мой друг, я не могу без тебя! И без Квинта Сертория!

– Дочитаем письмо, – сказал Сулла, которому нужно было время, чтобы переварить обрушившуюся информацию, прежде чем обсудить ее с Марием.

– Так что, когда мы встретимся, я передам тебе символы моей должности. Я хочу сказать, что рад этому от всей души. Для спасения Рима было необходимо, чтобы такой консул, как ты, поднял народ на борьбу с германцами. Хотя лучше бы это произошло более традиционным способом. С содроганием думаю о новых врагах, которых ты нажил, – в дополнение к тем, которых уже имел. Из-за тебя в нашей законодательной системе произошли серьезные изменения. Да, я знаю: все они необходимы, чтобы ты победил. Но, как говорили греки о своем Одиссее: нить его жизни была так прочна, что перетирала все прочие, пересекавшие ее, и те рвались. Может быть, новшества губительны для Рима…»

Голос Мария не дрогнул, его решимость читать вслух ослабла, хотя окончание было менее приятным.

– Осталось совсем не много, – сказал он. – Я дочитаю.

– «В заключение я должен добавить, что твоя кандидатура отпугнула многих известных людей. Некоторые записавшиеся кандидатами забрали свои заявления обратно. Как, например, Квинт Лутаций Катулл Цезарь, который заявил, что он скорее будет работать со своей собачонкой, если ее вздумают избрать консулом, чем с тобой. Твой партнер по консульству – не соперник тебе. Он не окажет тебе сопротивления. Не упади в обморок, когда прочтешь его имя. Имя? Гай Флавий Фимбрия.

Сулла фыркнул:

– О, я его знаю! Любитель острых ощущений. Не вылезал из публичных домов. Кривой, как задняя лапа собаки. Смотри, Гай Марий, как бы он не задрал лапу да не нассал бы на тебя.

– Я должен срочно отправиться туда и приступить к делу, – мрачно сказал Марий. Он протянул Сулле руку: – Я знаю, Луций Корнелий. Мы разобьем германцев – ты и я.

Африканская армия и ее командующий отправились из Утики в Путеоли в конце ноября. Море в это время года всегда спокойно. Сбылись ожидания Мария: начался взлет его карьеры, Фортуна подчинялась ему, как солдат. Да и плавание сирийская прорицательница Марфа предсказала ему быстрое и легкое. Царь Гауда, скрепя сердце, отпустил ее с Марием. Обычно она сидела перед мраморным троном царя, отводила дурной глаз от него и всех домашних. Конечно, ему не очень-то хотелось остаться без ее защиты.

В Путеоли Марий и Сулла были встречены одним из новых квесторов, который вел себя почтительно. Марию и Сулле было приятно, когда ими восхищались, когда подносили подарки – несколько редкостных книг. Армия расположилась лагерем под стенами Капуи. Вокруг уже стояли лагеря с новобранцами, которых натаскивали наставники гладиаторов, присланные Рутилием Руфом. Теперь им помогали искусные центурионы Мария. Плохо только то, что рекрутов не хватало. Италия оскудела на воинов: пройдет несколько лет, прежде чем подрастет новое поколение семнадцатилетних. Даже нищебродов подходящего возраста мало осталось среди римских граждан.

– Вряд ли Сенат посмотрит сквозь пальцы на то, что я набираю рекрутов из италийских бедняков, – сказал Марий.

– Выбора у них нет, – заметил Сулла.

– Да. Или я их разгоню. Правда, сейчас это не в моих интересах. И не в интересах Рима.

Марий и Сулла расстались до Нового года. Сулла мог совершенно спокойно въезжать в город; Марий же не мог пересечь священной черты города, не потеряв проконсульских полномочий. И Сулла поехал в Рим, а Марий отправился на свою виллу в Кумах.

Мыс Мизенум был крайней северной точкой земли в заливе Кратера, обширном и удобном для стоянки судов месте. Здесь было много портов: Путеоли, Неаполь, Геркуланум, Стабия и Супрентум. Согласно очень древней легенде, раньше на этом месте находился кратер вулкана. Вулкан взорвался, и в него проникли и воды моря. Следы вулканической активности еще оставались. Небо над Путеоли озарялось огнями Долинами Огней, на поверхности кипящих грязевых прудов лопались пузыри, то тут, то там встречались ярко-желтые отложения серы; в воздух поднимались струи пара. Над всем господствовал Везувий – взметнувшаяся на много тысяч футов вверх гора, о которой говорили, что она уже однажды извергала из себя лаву. Но никто не помнил, когда.

На узком перешейке Мизенума расположились два городка, окруженные несколькими великолепными озерами. Со стороны моря находились Кумы, со стороны залива – Байе. Озера были разные: одни, с кристально чистой и удивительно теплой водой, изобиловали устрицами. Другие были горячи и из глубин их со свистом вырывался пар, насыщенный серой. Из всех римских курортов Кумы – самый дорогой, Байе же – попроще. Зато он, похоже, становился центром разведения устриц. Занимались этим делом несколько человек, во главе с обедневшим римским аристократом Луцием Сергием, который хотел восстановить благополучие своей семьи, поставляя устриц к столу римских эпикурейцев и гурманов.

Вилла Мария стояла на краю утеса в Кумах. Она была обращена фасадом к островам Энария, Пандатария и Понтия. Три пика пронзали бледно-голубой туман. Здесь, в вилле Мария, ждала своего мужа Юлия.

Они виделись последний раз два с половиной года назад. Ей было уже двадцать четыре, ему – пятьдесят два. Марий знал, что она с нетерпением ждет его. Соскучившись по мужу, она не побоялась ехать в Кумы из Рима в то время года, когда море особенно бурно. Обычай запрещал ей сопровождать мужа в деловой поездке, особенно если речь идет о государственных интересах. Она не могла поехать с ним ни в провинцию, ни в любое другое место за пределами Италии, если он официально не пригласит ее. Но такое приглашение считалось признаком слабости мужчины. Летом, когда римская знать отправлялась на побережье, Марий старался навестить ее. Однако путешествовали они раздельно. И на свои многочисленные виллы под Римом жену он редко брал с собой.

Юлия с этим свыклась. Она еженедельно писала Марию, он регулярно отвечал. Не желая давать повод для слухов, писали они кратко, касаясь только семейных дел. Письма их, тем не менее, были очень теплы. Были ли у него женщины во время отлучки? Юлия была слишком хорошо воспитана, чтобы роптать, приставать с вопросами, требовать объяснений. Все это было частью жизни мужчин и жен не касалось. Ее мать – Марция – очень осторожно растолковала дочери, что ей просто посчастливилось выйти замуж за человека тридцатью годами старше ее, так как его сексуальные потребности умеренней, чем у человека молодого.

Ей было тягостно расставаться с мужем. Она любила и уважала его. Так что она разом теряла и друга, и мужа, и любовника.

Когда он неожиданно вошел в комнату, она вскочила и тут же снова упала на стул – ноги не держали ее. Как он высок! Как крепок и полон жизни! Как загорел! Не постарел совсем… Напротив, ей показалось, что он стал даже моложе со дня последней их встречи. Улыбка обнажала ряд крепких, как у юноши, зубов. Изящно изогнутые брови, темные глаза, полные огня… Его красивые сильные руки протянуты к ней – а она не в силах двинуться! Что он подумает?

Он подошел к ее стулу, осторожно поднял ее на ноги, но не обнял, а просто стоял рядом и смотрел на нее, широко улыбаясь. Затем он осторожно привлек ее лицо и нежно поцеловал ее лоб, ресницы, щеки, губы. Она обняла его и прильнула лицом к его плечу.

– О, Гай Марий! Как я рада видеть тебя!

– Не больше, чем я тебя, жена.

Его руки гладили ее по спине, и она чувствовала, как они дрожат.

Она подняла лицо:

– Поцелуй меня, Гай Марий! Поцелуй!

Оба были счастливы: оба пылали любовью и страстью. А еще единила их гордость за сына.

Юный Марий был прекрасен: высокий, сильный, со здоровым цветом кожи и парой больших серых глаз, бесстрашно смотревших на отца. Кое что в воспитании, как полагал Марий, было упущено, но это легко поправимо. Проказник быстро поймет, что с отцом не своевольничают. Отца надо уважать, с ним надо считаться – как сам Марий считался со своим отцом.

Кроме смерти второго сына были в семье и другие несчастья: умер отец Юлии, а из ее рассказа он узнал и о кончине собственного отца. Тот успел узнать, что старший его сын вновь стал консулом – да еще при столь чудесных обстоятельствах. Смерть его была легка и быстра: удар хватил его, когда он разговаривал с друзьями.

Марий спрятал лицо на груди у жены и заплакал. Ему было хорошо. Выплакавшись, он утешил себя мыслью, что судьба была к отцу милосердна. Отец его остался один, когда мать Мария – Фульциния – умерла семь лет назад, если боги и не дали старику перед смертью повидать сына, то хотя бы позволили узнать о его успехе.

– Значит, мне нет смысла ехать в Арпинум, – сказал Марий. – Мы останемся здесь, любовь моя.

– Скоро приедет Публий Рутилий. Как только новые народные трибуны немного освоятся… Руф боится, что им придется трудно, хотя среди них немало умных людей.