Многоликое волшебство - Дмитрий Лебедев

— И тебе спасибо за поддержку.

— Не за что, — он уже запахивал кожаную куртку, так что смотреть на него стало вполне возможно без дрожи, — я все больше за пиво волнуюсь. Не хотелось бы тебя предавать для того, чтобы отведать его.

— Ладно, я пойду.

— Ни пуха, ни пера, — донеслось уже вослед принцу. — И не обижайся. Думаю, серьезности тебе сейчас и без меня хватает. До вечера.

— К черту, — ответил Руффус ровно после такой паузы, чтобы не было ясно, к каким из слов Валерия это относится.

Суета в лагере уже миновала, по всей видимости, свой апогей, так что теперь, когда уже не так много людей носилось с видом ошпаренных, в их действиях все более явно проступала осмысленность, из-под суеты начали проступать контуры плана.

В этот момент над головой раздалось громовое похлопыванье крыльев. Не было необходимости поднимать голову, чтобы понять, кто к нам пожаловал.

— Молодой человек, вас подвезти?

— Привет, Аврайа. Не откажусь.

Устраиваясь на ее спине, Руффус поймал себя на том, что гадает, в последний ли это раз. Он тут же решительно прогнал эти дурные мысли. С высоты драконьего полета поле предстоящей битвы казалось хрупким макетом, игрушкой. Крошечные фигуры воинов и вовсе были нереальными и воспринимались как песчинки, перекатывающиеся в сите золотоискателя, но постепенно это безумное столпотворение обретало форму, некий порядок. Руффус мог только еще раз поразиться, каким же образом Ринальду удавалось выстроить эту картину в своем уме, расставив многие тысячи тем единственным способом, который позволит использовать их с максимальной эффективностью.

Тем временем и во вражьем стане бестолковое движение начало упорядочиваться и обретать направление. Вперед стало выдвигаться черное на припорошенном снегом поле облако кочевников, которых первыми бросали в прорыв. Неужели весь этот кошмар, верить в который до последней минуты так не хотелось, уже начался?

Аврайа опустилась около форта, воздвигнутого на склоне западного холма. Из форта уже полетели первые стрелы, даже и не пытающиеся пока найти свои цели, а катапульты взводились, и на их чаши укладывались огромные камни. Бой начинался.

— Успехов тебе, — тепло и с надеждой сказал дракон.

— Спасибо, — Руффус опустил глаза, потому как не мог смотреть на друга без надрыва.

— Я полечу, — с легким оттенком вопроса произнесла Аврайа. — Мне тоже есть чем заняться.

— Да, конечно.

Руффус побрел к вершине холма по тропе, залитой кровавыми лучами восхода. К вечеру этот цвет станет естественной окраской всей округи, а не только отсветом пророческого солнца, подумалось принцу.

На вершине, куда Руффус поспел в аккурат к тому моменту, когда солнечный диск оторвался от линии горизонта, уже стоял Серроус, укутанный в длинный до пят плащ. Вниз удалялись тени, видимо, его телохранителей.

— Здравствуй, брат, — сухим, поскрипывающим голосом приветствовал его Серроус.

— Здравствуй, — примерно так же ответил и Руффус, поняв, что привычное «день добрый» — более чем неуместное приветствие.

— Начнем? — многословие не для такой ситуации.

— Да, — принц посмотрел на брата и по его лицу понял, что тому также не удалось ночью поспать. Трудно сказать, что он при этом испытал. Было в его ощущении и тоска, и некое сочувствие, и подобие облегчения…

«Один на один», о чем вчера поинтересовался Руффус, — был издавна заведенным протоколом магического поединка, так что им не было необходимости обсуждать какие-либо детали. Все подчинялось неизвестно кем принятым правилам. Они разошлись на десять шагов, сняли плащи, освободили себя от всех видов холодного оружия. Руффус почувствовал, как в момент расставания, потекла к нему обида от меча, лишенного возможности принять участие в поединке. Он не хотел оставаться безучастным свидетелем, рвался в бой и не понимал, почему хозяин отводит ему столь унизительную роль.

Затем братья прочертили носками своих сапог некоторое подобие круга и, встав в его центре, произнесли слова древней церемонии начала открытого поединка, держа перед собой открытые ладони. Казалось, сама земля в прочерченной бороздке вспыхнула, подняв к небу кольцо холодного лилового пламени.

Все. Даже надежд, что возможно избежать трагедии — не оставалось. Теперь ничто из внешнего мира не могло проникнуть внутрь огненного круга, а покинуть его сможет лишь один. Таков уж закон этой формы магического состязания, такова теперь участь двух братьев, стоящих друг перед другом, опустив руки и ища той степени сосредоточенности, что позволит им в полной мере призвать себе на помощь все доступные силы и умение.

Первый выпад в виде посланного в него одиночного языка пламени, даже поразивший своей робостью и неуклюжестью, Руффус легко отклонил. Скорее всего это была только попытка посмотреть на скорость его реакции, потому как даже на попытку прощупать силы противника это явно не тянуло.

Он еще мог что-то воспринимать помимо самого поединка. Ветер колыхал магическую завесу ослепительного пламени, небо из-под этой подсветки казалось непроглядно темным, так что поди теперь разбери, который нынче час.

Следующий выпад, облеченный в форму маленькой золотистой звезды, зависшей между ними и резко выбросившей истонченный, смертоносный луч в сторону Руффуса, чуть не задел его, заставив пообещать себе не глазеть более по сторонам. В ответ на это он решил что-то предпринять и не нашел ничего лучшего, чем раскрутить эту звезду, смещая ее в сторону брата. Лучи, вытягивавшиеся тем сильнее, чем быстрее он вращал звезду, уже напоминали огненный танец клинков в исполнении искусного мечника, когда перед Серроусом появилось мягкое и упругое марево, гасившее безумное вращение, поглощавшее энергию звезды, как бы выпивавшее ее. Это продолжалось до того момента, пока к его ногам не упала тусклая безжизненная оболочка, которую тут же поглотила земля.

Руффус прочитал одобрительную улыбку на лице брата, но решил не гадать, что же она означала на самом деле.

Дикая степная конница устремилась вперед. Единый вихрь, отбивающий ритмичную дробь по мерзлой земле. Бурление крови в жилах, застилающее глаза розовой пеленой предвкушения скорой битвы. Упоительный ритм стука живых неподкованных копыт рождал в головах некоторое подобие дикой мелодии, и над мчащимся облаком всадников, рожденных в седлах, стелящихся по-над самой землей, раздалось гудение, постепенно превращавшееся в старинную песню кочевников. Хор креп, все радостнее было их пение, но у всех остальных от этих звуков кровь стыла в жилах.