Секториум - Ирина Ванка

— Дерево упадет, и ты упадешь, — пояснил он. — Флио шевелится, вода выходит на берег, все падают.

Аргумент звучал убедительно, но перспектива остаться жить в гнезде все равно удручала. Ясо, как и его отцу, было наплевать на мои пожелания, особенно на те, которые они не считали разумными.

— Тебе нравится такая жизнь? — спросила я.

— А хорошо… — ответил юный абориген, достал из-за пазухи орех и стал колоть его передними зубами, сросшимися сплошной костяной пластиной, напоминающей клюв.

— А чего ж хорошего?

— Красиво, — сказал он, и новый воздушный поток вынес нам на головы тучу каменной пыли. — Уйдет Агломерат, сутки будут длинными, грунт твердым.

— А если он не уйдет, врежется в Мегаполис?

— Нет, так не будет.

— Ты не знаешь, как будет. Ты не можешь знать на миллион лет вперед, а я тебе расскажу: Агломерат уйдет, вы расселитесь, твои потомки будут считать Флио родиной, перестанут шататься по космосу, забудут, что такое летать за орбитальные высоты. А потом кто-нибудь из них откопает в леднике череп со сросшимися челюстями. Скажи, что они будут думать о своей истории?

Ясо насторожился, выплюнул скорлупу и поглядел на меня желтым глазом.

— Зачем? — удивился он. — Здесь не закапывают отходы.

— У тебя сломался «переводчик», — обнаглела я. — Кто тебя спрашивал про отходы? Череп — это скелет головы. Знаешь, что такое скелет?

— Я и говорю, мусор. Кому нужен череп без головы? Кто его будет сюда класть?

— Все-таки ты не ответил…

Ясо поник. Похоже, он не знал, о чем вообще со мной разговаривать.

— Разве отец не предупредил, что я буду задавать вопросоы, а ты должен на них отвечать?

— Нет, — сказал Ясо.

— А что он тебе сказал, когда дал «переводчик» и послал сюда?

— Он сказал, катать тебя на флионах.

— Ладно, — согласилась я. — Тогда тащи сюда крылатый флион. — И настроение моего собеседника совсем испортилось.

— Тебе не понравится, — предупредил он. — Отец сказал, что тебе это не надо.

— Отец сказал, катать меня на флионах? — рассердилась я. — Вот и катай!

Не то, чтобы Ясо вдохновила идея. Он попросту выбрал меньшее из зол. Причем, сделал это так, чтобы по дороге у меня отпало желание не только кататься, но и задавать вопросы. Для того чтобы рассуждать о черепах со сращенными челюстями, гость должен был обладать специальным разрешением, а для того, чтобы овладеть флионом, акробатическими навыками. Можно было быстро спланировать на равнину вместе с Ясо в восходящем потоке, можно было медленно карабкаться вниз по скале. Я не поняла, почему нельзя было посадить флион на верхушку гнезда, однако выбрала медленный спуск.

Лестница висела над пропастью, плетенка из тонкой лозы, родственной гнезду флиона. Верхним концом она цеплялась к основанию башни, нижним — к подножию противостоящего уступа. В «полнолуние» она натягивалась струной. В прочее время моталась по ветру и требовала от пользователя кроме ловкости еще и страховочный парашют.

— Если я пойду первый, мне проще будет тебя поймать, — сказал Ясо.

— Лови лучше свой «переводчик», — проворчала я и ступила на шаткий путь, глядя в небо и нащупывая ногами нижние перекладины.

Это был первый, далеко не самый опасный участок перехода, который, по мнению моего проводника, совершают лишь трусы и мазохисты. Далее следовала теснина, где часть маршрута приходилось лезть по стене. На выходе из каменного коридора, Ясо заявил о желании взять меня за руку, но получил отказ. За утро детеныш Птицелова мне надоел до невозможности и стал напоминать Адама своими замашками и амбициями. Но в следующий момент, он едва успел поймать меня за ногу, потому что неожиданным порывом ветра меня понесло невесть куда. Ветер был упруг, как волна, и, чтобы противостоять ему, нужно было обладать массой волнореза. С тех пор и до конца пути Ясо получил заслуженное право командовать мной, как ему вздумается, и ни разу этим правом не пренебрег. Он заставил меня спрятать волосы под капюшон, привязал меня за пояс и еще имел наглость критиковать мою походку.

Нам предстояло преодолеть склон, поросший вязким кустарником. За ним виднелось зеленое море равнины, всклокоченное и сморщенное. Бурая глинистая почва зияла как раны на изумрудной коже. В ней-то мы и увязли по колено. Много раз я пыталась объявить привал, но флионерский «переводчик» не срабатывал на слово, и Ясо не понимал, что от него требуется. Пришлось объявить забастовку. Я села на кочку и заявила, что дальше идти нет сил. Он сел рядом. До цели оставалось недалеко. Над горизонтом уже поднимался новый горный хребет, в его пещерах клан Птицелова хранил летающие машины.

— Ты мог бы привести флион сюда, — намекнула я.

— Мог бы, — ответил Ясо, но не пошевелился.

— Интересно, почему отец попросил именно тебя? Неужели твои старшие братья еще более вредные существа, чем ты? Наверно, мама в детстве не ставила вас в угол.

— Она умерла до моего рождения, — ответил Ясо, и я прикусила язык. Решила, что иногда не вредно и помолчать, но Ясо сам все испортил. — За тысячу лет до моего рождения, — уточнил он. — Я ее не знал. Никто в клане ее не знал. Отец тоже не знал.

— Он сделал тебя по генетическим образцам? На том же станке, что флионы?

Ясо засомневался, присутствует ли в моем тоне должное почтение к тому станку, или это настоящая издевка?

— Сколько же вас, братьев? И все сироты при рождении?

— Почему все? Старший — клон Його, у средних — только отцы. С братьями тебе не надо общаться. Только у меня в роду есть женщина.

Он стал выщипывать травинки и грызть корешки, как мне показалось, на нервной почве. Похоже, в своем семействе он был козлом отпущения. Никто из старших, должно быть, не согласился оказывать почести заезжей даме.

— Вот ведь как… — удивилась я, — а на Земле все просто, у всех мама, папа и никаких генных образцов.

Ясо земными традициями не интересовался. Он поедал траву с нарастающим аппетитом. Младший отпрыск Птицелова, похоже, разочаровался во мне. Чем именно я провинилась, не знаю. Но теперь во всех его манерах прочитывалось одно единственное желание: отделаться от меня с наименьшими потерями.

— Привал окончен, — объявила я. — Дожевывай и пора идти.

Юный флионер почему-то застыл. Его физиономия удивленно вытянулась. Что именно произвело на него впечатление, тоже не знаю. Наверно, жизнестойкость и упорство в достижении цели, притом, что мои ноги давно не гнулись, а тело было покрыто слоем ссадин и синяков. Все без исключения эмоции флионера были мне непонятны. Но не сидеть же, в самом деле, из-за этого на кочке весь год?