Секториум - Ирина Ванка

— Мне дальше нельзя, — сказала я Птицелову. — Там другой карантинный режим. Это может плохо кончиться.

— Кончится хорошо, — заверил он, словно речь шла не о моей новой жизни, а о сказке, прочитанной им накануне.

«И то верно, — подумала я. — Конец всегда хорош. Одно то, что это конец, звучит обнадеживающе».

Площадка лифта встала в темном фойе.

— Иди без страха, — сказал Птицелов.

Я, оставив страхи, пошла туда, где еще не ступала нога человека, и не сделала двух шагов, как набила шишку невидимым предметом.

— Не туда, — уточнил Птицелов. — За мной иди.

И я пошла на голос, потому что обратной дороги не было видно.

Если бы у человечества была нужда летать, в то время как оно осваивало равнинное пространство, это было бы совсем другое человечество. Иначе бы сложилась его история. Если бы у прочего разумного контингента Вселенной была необходимость осваивать разнообразные ресурсы бытия, — он бы и выглядел разнообразнее. Но форма разумной жизни стремится к универсалу, а с выходом в общий космос, почти достигает его. Тогда и возникают универсальные понятия и универсальные проблемы.

Проблемы возникают, как только разумное существо пытается оторваться от планеты и освоить скорость, то есть проходит первый порог адаптации: отход от родного светила на критическое расстояние, когда привычное излучение не доминирует в общем фоне. На этом этапе происходит перенастройка биоритмов: меняется состав и интенсивность слэпа, отдельные его диапазоны деградируют, другие развиваются. Это проявляется в так называемой «космической коме», ощущении дискомфорта. Может случиться амнезия, обостриться болезни, психические расстройства. С некоторой частью граждан это может произойти даже на родной планете, но таких не примут в отряд космонавтов.

Следующий барьер адаптации — уход от галактики на соответствующее критическое расстояние, чреватое примерно теми же расстройствами. Все это испытали на себе альфа-сиги, а мы пользуемся их печальным опытом. Разумеется, те, кого они привлекли к работе. В наших транспортных капсулах солнечный фон излучения, в организме все нужные препараты и масса хитростей в бытовых мелочах. Даже в таблетках, которые служат пищей, предусмотрены особенности ритма вращения планеты, системы, Галактики. Иногда это кажется такой сложной наукой, что страшно за человечество. Однако мы не первые и не последние. Другие справляются. Почему бы не справиться нам? Тем более что третий барьер адаптации, — критическое торможение, отдельными его представителями уже пройден. И, надо сказать, небезуспешно. Потому что именно он заставил сигов освоить термин, который они на дух не переносят, и считают научной фантастикой. Речь идет об алгонии — светлом веществе Вселенной.

На сверхвысоких скоростях, дальше которых разгон казался невозможным (также как нам сейчас кажется невозможным превышение скорости света), навигационная служба заметила интересный эффект: при резком торможении координата корабля не определялась. Точнее, имела недопустимые погрешности. Несмотря на это, корабль не размазывался в пространстве, как клоп по обоям, а успешно гасил инерцию. Тем не менее, службы слежения брали за координату непомерно огромный участок космоса. Инженеры списали это на техническую недоработку, связанную с аномалиями сверхскоростей, и доработали, сделали, грубо говоря, локатор, способный гасить инерцию скорости поступающего сигнала. Каково же было удивление наблюдателей, когда погрешность оказалась точно такой же.

Что только ни делалось, как только инженеры ни старались избежать помех, пока не догадались поставить опыт над живым экипажем. В момент торможения у личного состава испытуемого корабля наблюдались примерно те же расстройства организма, что и при первых двух барьерах адаптации: беспокойство, дискомфорт, расстройство памяти, вплоть до потери навыков управления кораблем. Притом, в гораздо более тяжелых формах. Если в первых двух случаях это можно было объяснить процессом трансформации слэпа, который гораздо более чувствителен к окружающей среде, чем мясокостный организм, то в случае с торможением версия не годилась. Микроклимат корабля был соответствующим, а экипаж состоял отнюдь не из новичков. Но загадка, в общем-то, не сложна: при критическом торможении слэп объекта, оказывается, по инерции отлетает ровно та то расстояние, которое инженеры приняли за погрешность. То есть, фактически, на некоторое время объект (пилот, корабль, бортовой прибор) остается с деформированным слэпом. Возможности его деятельности становятся ограниченными, слэповая кондиция — дистрофической. Пока система приходит в норму, приходится терпеть неудобства космических первопроходцев.

Уяснив суть проблемы, ученые решили развить ее до логического конца. То есть, разогнать объект до такой скорости, чтобы при торможении, слэп отрывался ко всем чертям, и посмотреть, что будет. Как говориться, «ломать — не стоить». Оторвать-то оторвали, а поглядеть не пришлось. У этой отметки был поставлен предел скоростей. Предел, допустимый при данном способе навигации. То есть, можно, конечно, разогнаться покруче, но за определенной чертой разгона торможение в принципе невозможно. Объект выходит за рамки своей изначальной инерционной физической природы и переходит в безынерционную, где ни тормоз, ни дальнейший разгон уже не имеют смысла. Это состояние объекта называется алгоническим, то есть, состоящим из «белого тела», биоплазмы, неуловимой, необъяснимой и несуществующей природной субстанции, присутствие которой можно определить лишь по воздействию на другие объекты. Некий универсальный противовес всей видимой и невидимой инерционной природе мироздания, который, перестав быть персонажем научной фантастики, раз и навсегда положит конец жанру.

На корабле флионеров меня удостоили неслыханной чести, пустили посмотреть пульт управления настоящей дальнобойной «кастрюли» в ее рабочий момент, что категорически недопустимо правилами безопасности. Птицелов лично взял на себя ответственность, уступив моему капризу. Да и спрос с него был невелик. Кроме нас на борту не было ни души.

Сквозь очки ночного видения мне удалось обозреть пространство, ряд наглухо закрытых тумб, борозды на гладком полу. Симметричные тумбы и борозды были на потолке. В отсеке стояла кладбищенская тишина, напряжение висело в воздухе, словно мысль о неотвратимости предстоящего перед каменным обелиском. Весь отсек был покрыт сплошным слоем герметичного материала, чем-то напоминающего могильный мрамор.

— Хватит, — сказал Його. — Выйдем.