Гасконец. Том 3. Москва - Петр Алмазный

образом, совершенно не знающий шведского языка доктор, сумел жестами и улыбками договориться с половиной Стокгольма. Нас отвели в баню. Она была одноэтажной, деревянной и без дымохода. Доктор объяснил, что дым выходит сам спустя два или три часа после растопки.

— Так вы уже были в Швеции? — спросил я, раздеваясь. Доктор только загадочно улыбнулся и бросил банщику две золотые монеты.

Платил он как раз за то, чтобы нас пропустили в очереди вперёд тех, ради кого баню все эти два часа и протапливали. Одна монета — целый пистоль — полагалась банщику, а вторая бедолагам, вперёд которых мы проползли.

Впервые за два года побывав в настоящей бане, пусть и шведской, а не русской, я простил доктору Бурдело все его гражданские закидоны. И прошлые и будущие.

После этого мы вернулись в гостиницу, сытно отобедали маринованной сельдью с брюквой и сметаной. Заметив, с каким аппетитом я набросился на еду, доктор со смехом произнёс:

— У вас даже румянец, появился, шевалье. Чудно, что истинный южанин так радуется северу.

Ответить мне было нечего. Наконец, доктор пригласил портного. Последний, слава Богу, понимал по-немецки и Пьер смог с ним объясниться. Пошить для нас новые платья никто бы не успел, но смогли подобрать нужные размеры. Меня нарядили в белую рубаху с кружевными манжетами, высоченные сапоги и светлый камзол, расшитый мелкой вязью. После этого, доктор Бувар достал из своего походного сундука небольшой ларец и извлёк оттуда столько украшений, что хватило бы на всю роту мушкетёров.

Он не успокоился до тех пор, пока я не стал похож на новогоднюю ёлку. После чего принарядился сам, в платье ещё более богатое и вызывающее.

— Вы одеты так, как одевался покойный Король, — пояснил он мне, садясь в карету.

Я, стараясь не звенеть побрякушками слишком уж сильно, последовал за ним.

— В смысле, скромно? — улыбнулся я. Доктор кивнул:

— Мне же, как истинному парижанину, нужен наряд куда более броский.

Мы рассмеялись этой шутке и отправились во дворец.

* * *

Замок Трёх Корон встретил нас тепло. Видимо, покровительница доктора, уже успела предупредить всех о появлении французского гостя. На нас смотрели без неприязни, напротив, с интересом и даже каким-то радушием. Я, конечно же, разглядывал солдат: их форму и вооружение. Доктор Бурдело, напротив, старался как можно скорее протащить меня мимо нескольких постов охраны. Сразу же в бальный зал.

Когда мы вошли, заиграла музыка. Дамы и кавалеры, до этого болтавшие о том и сём, повернули в нашу сторону головы. Распорядитель сказал что-то на шведском, и доктор Бурдело, скинув шляпу, поклонился. Я последовал его примеру и также подмёл пол своим головным убором.

— Зуб даю, что вы на самом деле знаете шведский, — прошипел я так, чтобы только Пьер мог меня расслышать.

— Тогда я не стану лечить вам зубы, ни за какие деньги, — рассмеялся доктор.

Он повёл меня дальше, в глубь бального зала, по устланному мрамором полу. Люди продолжали пожирать нас взглядами, кто-то улыбался, кто-то перешёптывался. Я не заметил, чтобы кто-то из гостей открыто хмурил брови или иным образом явно выражал своё недовольство. Мы подошли к высокому постаменту, где не было трона, но стояла целая группа хорошо одетых людей. Доктор Бурлето обратился к ним по-немецки, снова кланяясь и размахивая шляпой перед ногами.

К нам вышел красивый юноша, лет двадцати. Он был одет примерно также, как и я: в камзол, широкие штаны и ботфорты. Даже украшений на нём было примерно столько же, только шляпу он носил иного фасона. С прямыми полями, на которым были аккуратно уложены три пышных пера: белое, оранжевое и алое.

Юноша улыбнулся нам и сказал на чистом французском:

— Моей дорогой сестре нездоровится, но она обещала почтить нас своим присутствием позже. Тем не менее, она просила передать вам, доктор, чтобы вы обязательно заглянули к ней после бала. Проверить кровь и желчь.

— Ради этого я и прибыл, Ваше Сиятельство. Однако же, я думал, вы на войне.

— Давайте отойдём, мой друг, и обсудим это, — сказал юноша.

На вид ему было не больше двадцати. Он легко сошёл с помоста и, взяв под руку доктора Бурлето, повёл его куда-то к портьерам. Однако, пройдя несколько шагов, он остановился и обернулся на меня.

— Простите моё невежество, вас я тоже приглашаю, — рассмеялся он.

Я решительно ни черта не понимал, но последовал за обоими, подальше от любопытной толпы. Очень скоро, впрочем, им уже не было до нас никакого дела. Снова заиграла музыка и снова в бальный зал вошли незнакомцы. Я успел заметить, что, судя по одежде, это были немцы. Но времени разглядывать их у меня, разумеется, не было.

Я подошёл к портьере, возле которой уже как закадычные друзья щебетали доктор Бурдело и неизвестный мне юноша. Он бы похож на военного. Осанка, подбородок, привычка держать руку на эфесе шпаги, уверенный взгляд и улыбка. Повернувшись ко мне, он сказал:

— Мне только что рассказали, кто вы, шевалье. Для меня большая честь.

Я бросил короткий взгляд на доктора.

— Так может, вы нас представите?

Юноша рассмеялся.

— Проклятье, а я уже понадеялся, что известен всему свету, — сказал он. Доктор Бурдело поклонился и произнёс:

— Шевалье д’Артаньян, вы имеет честь познакомиться с виконтом Пфальц-Клебургским, Карлом Густавом.

Мы с Карлом Густавом обменялись рукопожатиями. Рука его была сильной и крепкой, и пожимая её, я вдруг вспомнил это имя.

— Вы же тот самый Карл Густав, что бился под Брайтфельдом, под началом Тортстенссона? — спросил я. Юноша засиял.

— Совершенно верно! Всё-таки обо мне говорят во Франции?

— Не все, но у вас есть поклонники, — рассмеялся я.

— Как и вас, шевалье, — улыбнулся Карл Густав.

Краем глаза я заметил, что доктор Бурдело уже куда-то улизнул. Я надеялся на то, что он искал закуски, а не гибель. И всё же, мне было поручено охранять этого необычного во всех отношениях человека. Так что я вытянул шею, стараясь разглядеть его в толпе. Увы, тщетно. Снова заиграла музыка, но на этот раз, это было уже приглашение к танцам. Карл Густав, заметив моё напряжение, указал рукой на противоположный конец зала.

— Вот он, ваш друг, танцует с фрёкен Браге.

Действительно, доктор Бурделе уже отплясывал что-то совершенно неописуемое, вместе с полноватой женщиной лет сорока.

— Теперь, когда ваше сердце спокойно, шевалье, мы можем поговорить?

— О