Непокорное сердце - Саманта Джеймс

В глазах девушки промелькнула благодарность. Хотя Грифин в совершенстве владел искусством убивать, он все же оставался таким же человечным, как и ее отец, ласковым и миролюбивым.

Шана вскинула голову и, кивнув в сторону графа, отчетливо произнесла:

– Мы возьмем его в Мервин и там решим его судьбу.

Торн уже пришел в сознание, когда Шана заговорила. Он сопротивлялся, как дикий вепрь, яростно и ловко, и сдался тогда, когда пять рыцарей, навалились на него и прижали к земле, а Грифин кожаными ремнями связал ему за спиной руки. Затем Торна схватили и поставили на ноги. Но граф де Уайлд не выглядел побежденным: он стоял, гордо вскинув черноволосую голову и плотно сжав губы. Торн был в бешенстве. По телу Шаны пробежали мурашки: его гнев представлял собой страшное зрелище.

Сверкнув глазами в ее сторону, пленник проговорил:

– Неужели это принцесса? Катитесь вы к черту с такой принцессой! – и, обращаясь к ней, добавил: – Я не знаю, в какие игры ты играешь, да мне это и не интересно, но ты поймала меня в свой капкан. Однако имей в виду, когда я освобожусь, ты будешь первой, кого я найду.

Один из рыцарей Шаны с силой ударил графа в челюсть.

– Заткнись! – взревел человек. – Наша леди не должна слушать таких, как ты!

Торн де Уайлд медленно поднял голову. Шана стояла, словно окаменев. С ужасом девушка увидела, как у него из уголка рта тоненькой струйкой потекла кровь.

Но граф продолжал язвить.

– Запомните, «принцесса», я все равно отомщу вам! Я это обещаю, клянусь перед Богом!

Кто-то яростно дернул Торна за руку. Помимо своей воли Шана, встав между ними, воскликнула:

– Нет! Разве вы не слышали, что сказал сэр Грифин? По коням! Надо спешить!

Графа силой усадили на его лошадь. И все это время он с такой яростью смотрел на Шану, словно хотел уничтожить ее своим взглядом. Девушка почувствовала облегчение только тогда, когда Грифин завязал ему тряпкой глаза, чтобы пленник не видел дороги. Однако когда ее верный рыцарь набросил графу на шею петлю, а другой гонец веревки привязал к задней луке своего седла, Шану вновь замутило. Она понимала, что это делалось для того, чтобы Торн не пытался убежать, но ей сделалось дурно при виде такого жестокого и унизительного обращения с человеком, пусть даже с врагом.

Грифин и пленник ехали впереди, а Шана и все остальные – за ними. Поза Торна говорила о том, что его чувство собственного достоинства не сломлено. Шану же неотступно преследовало какое-то неясное чувство. Неужели стыд? Нет, безусловно, не он. У нее нет причин стыдиться. И чувства вины она тоже не испытывала. Разве он не заслужил наказания? Разве не должен заплатить за те злодеяния, которые совершил?

Ночное небо было чистым и ясным. Полная луна проливала на землю серебристый свет. Они выбрали хорошее время: все было видно как днем. Ехали быстро, чтобы случайно не столкнуться с английскими солдатами, и, кроме того, спешили в Мервин. Шана молчала всю дорогу – девушка была глубоко подавлена. Ей, наконец, удалось поймать того, кому она поклялась отомстить, но при этом чувство победы не доставляло ей радости. Нет. В ее душе поселилось смятение.

Рассвет робко забрезжил в восточной части неба, когда наконец-то показался Мервин. Слезы застили Шане глаза. Но она плакала не от радости, а оттого, что ее не встречал любящий отец. Вместо этого – пустота, давящая своей безысходностью.

У входа в главную башню замка, свернувшись калачиком под одеялом, спал юноша. Без сомнения, он был выставлен для охраны. При их приближении молодой человек лишь слегка приподнял веки, но его глаза широко открылись, когда он увидел перед собой Шану. Юноша вскочил на ноги, и уже через минуту все путники были во дворе замка.

От ночной прохлады и от долгого сидения на лошади мышцы девушки свело судорогой. Колени едва разогнулись, когда она соскочила на землю. При этом принцесса мрачно отметила, что у графа не возникло таких проблем. Несмотря на связанные руки, он держался так же смело и дерзко, как и прежде.

Шана подала знак Грифину, чтобы Торну сняли повязку с глаз. От резкого света граф зажмурил глаза, затем медленно перевел свой взгляд в центр крепости, как раз туда, где стояла девушка.

– Принцесса, – обратился он к Шане, – все это время я сгораю от любопытства. Скажите, – каким образом вы получили столь громкий титул? Я точно знаю, что дочь Левеллина еще дитя.

– Левеллин всего лишь мой дядя, – холодно сообщила она. – Я дочь Кендала, младшего брата сэра Левеллина.

– Понятно, – спокойно сказал Торн. – Ну, так вот, принцесса, вам не стоило красть меня. Достаточно было прислать приглашение, и я с большим удовольствием приехал к вам сам.

Шану захлестнула ярость.

– Милорд, вы, как мне кажется, принадлежите к той категории людей, которые делают, что хотят и как хотят. Я точно знаю, что и войну вы ведете так, как вам нравится. И двух дней не прошло с тех пор, как вы и ваши люди залили кровью каждую пядь земли, на которой вы сейчас стоите!

Его темные, как агаты, глаза сузились.

– Миледи, – твердо произнес он, – ни я, ни мои люди здесь не воевали. Я клянусь, что никогда в жизни не бывал в этих местах.

Боже! Да он еще и лжет прямо ей в лицо, выдавая это за чистую монету!

– Что?! Вы не узнаете те места, где сгубили так много людей? Какая удобная у вас память, милорд! – Шана внезапно повернулась к Грифину. – Отведите его в комнату на первом этаже и проследите, чтобы дверь как следует, заперли и поставили стражу.

Шана посмотрела на графа, хотя ей совсем не хотелось увидеть, как его гнев прорвется наружу с такой же силой, как и ее.

– Я очень сожалею, но у нас в Мервине нет тюрьмы. Я была бы рада, если бы вы провели там оставшуюся часть жизни. – Она резко повернулась и, не оглядываясь, направилась к лестнице, ведущей к главной башне замка.

Торн действительно был взбешен. Он злился и на себя, за то, что так глупо подал в ловушку, и на Шану, посмевшую сделать его своей жертвой. Боже, только подумать – он сравнивал ее с королевой! А она оказалась принцессой, да к тому же и Уэльской! Он должен был быть более осторожным, но ее английский был безупречен, и это усыпило его бдительность. Только сейчас Торн понял, что в ее речи проскальзывал валлийский акцент. И хотя план принцессы был блестяще осуществлен и вызывал восхищение, граф сдерживал свои чувства.

Де Уайлд метался по комнате, в которую его заточили, словно зверь в клетке, снова и; снова ругая себя до тех пор, пока его ярость не улеглась и он не смог рассуждать более спокойно. Только тогда Торн обратил внимание на окружающую его обстановку. Легкая ироничная улыбка промелькнула у него на губах.

– Такой тюремной камере, принцесса, позавидовал бы каждый смертный, – произнес он.