Пламенев. Книга 2 - Сергей Витальевич Карелин

Взгляд против воли вернулся к входу, за которым, я знал, лежит черное, массивное тело. Источник. Реальный, осязаемый источник питательной, насыщенной энергией пищи.

Мясо Зверя. Причем мяса явно куда более питательного, чем у барсука или первого волка, учитывая, насколько волчица была сильна.

* * *

— Прости, — выдохнул я. Слово повисло в сыром воздухе, ничего не изменив. Ее огромная голова лежала на лапах, как будто она просто спит. — Мне надо выжить. Чтобы выполнить обещание. Чтобы он выжил.

Аппетита не было и в помине. Во рту стояла та же сухая горечь, что и в горле. Я подошел к ее голове. Здоровой правой рукой снова поднял верхнюю челюсть, настолько, насколько хватало сил.

Левую ногу поставил на нижнюю челюсть, чтобы она не двигалась. Поднял правую ногу, глубоко вдохнул, собрал в мышцах ту упругую силу, что давала Кровь Духа, и резко ударил пяткой по основанию нижнего клыка. Потом еще раз, и еще.

Раздался негромкий хруст. Клык, длинный, изогнутый и острый, выпал из десны и болтался теперь на кусках мяса. Я ухватился за него, провернул и выдрал из плоти с неприятным, сочным звуком.

Тяжелый. Солидный. Идеальное лезвие и инструмент.

Подошел к задней ноге. Мясо еще сохраняло упругость, тело не окоченело до конца. Опыт, купленный в Берлоге ценой времени и силы, направлял меня. Я не думал, а действовал.

Вонзил клык острием в основание бедра — туда, где шкура тоньше. В отличие от обычных волков, у Зверя по внутренней стороне всего клыка шла зазубренная острая кромка, которая без труда могла разорвать любую плоть и, уверен, даже сталь сумела бы неплохо поцарапать. Провел линию вниз, к суставу. Шкура сопротивлялась, но клык резал — это было главным.

Пахнуло кровью. Я вспорол сустав, перерезая упругие белые сухожилия знакомым движением. Отделил большой темно-красный кусок мяса с бедра. Кровь, густая и почти черная в полумраке, вылилась на землю, и ее медный, сладковато-соленый запах ударил в нос.

Отрезал несколько длинных полос, сложил их на кусок шкуры, который содрал с внутренней стороны ноги — там она была чище. Потом взял первую полосу — теплую, скользкую от крови и жира. Поднес ее ко рту, закрыл глаза на секунду и впился зубами.

Мясо оказалось даже жестче, чем у того волка из Берлоги. Волокнистым, с сильным, диким привкусом, в котором чувствовалась и сладость, и горечь. Хотя, возможно, горчило не мясо.

Я жевал медленно, методично, разминая челюстями куски. Не позволял себе думать о том, что именно ем. Думал о топливе. О Духе, что должен был высвободиться из этой плоти и стать моей силой. Подпитать восстановление, дать рождение новой крови.

Проглотил. Первый комок пошел вниз по пищеводу, словно камень. Желудок, пустой и сжавшийся, на секунду словно замер, а потом с тихим, недовольным урчанием принял его.

Я съел еще два куска. С каждым глотком внутри разливалось плотное тепло. Этого хватило. Отложил остатки мяса, тщательно обтер клык о мох, вернулся в логово и продолжил практику.

Так и пошло. День за днем. Четкий, безжалостный цикл.

Есть. Практиковать. Кормить волчонка. Дремать, прислушиваясь к тишине снаружи.

Мясо волчицы я ел, только когда внутренний голод от практики начинал жечь желудок и сводить мышцы судорогой. Каждый раз, подходя к тому, что от нее оставалось, я бормотал одно и то же: «Прости».

Чувство вины не исчезало. Оно просто стало частью реальности, как холодная стена логова или запах сырой земли. Оно мешало меньше, чем голод.

Практика шла быстрее, чем я мог предположить. Тело, питаемое концентрированной плотью Зверя и подстегиваемое изнутри стабильным потоком Духа, заживало на глазах.

Ожоги на груди и руках покрылись темно-коричневыми струпами. Через день те начали отходить по краям, обнажая новую розовую кожу под ними — нежную и чувствительную, но целую.

Сломанные кости в левой руке срослись. Не идеально — чувствовалась слабая, ноющая боль при резком движении, и пальцы иногда немели, — но я мог сжимать кулак.

Я двигался дальше по позам второй главы. Пятая поза далась на второй день, после долгой, упорной работы и еще одного сытного куска мяса. Шестая — на третий.

Каждое новое движение требовало меньше времени, меньше борьбы. Стабильный фундамент Духа и постоянная, обильная подпитка делали прогресс плавным, почти естественным.

Волчонка я кормил только своей кровью. Мысль дать ему крови его матери вызывала у меня приступы тошноты, будто это было бы последним, непростительным предательством.

Моя кровь, пропитанная теперь и моим Духом, и отголоском того, что я съел, казалась… правильным выбором. Каждый раз, когда он начинал скулить и ползать слепо по логову, я брал клык и вскрывал запястье.

Он пил жадно, упираясь лапками в мою руку, и с каждым днем становился крепче, тяжелее. Правда, глаза его все еще были плотно закрыты серой пленкой.

Спал я урывками, по часу-два, всегда полусидя, прислонившись к стене. Клык лежал на коленях. Каждый шорох снаружи — падение шишки, крик ночной птицы — заставлял мгновенно просыпаться с колотящимся где-то в горле сердцем.

Но ничего не происходило. Тишина. На второй день запах дыма почти исчез, сменившись обычным лесным воздухом с примесью сырости от оврага. Пожар потух. А красные мундиры так и не появились.

На четвертый день я закончил очередной, уже наработанный цикл из шести поз. Поднялся, размял шею. Посмотрел на свои руки.

Ожоги превратились в розовые, слегка блестящие пятна. На запястье — жуткий шрам от постоянного вскрытия вен, благо Кровь Духа заживляла рану достаточно быстро, чтобы я не истекал кровью. Сила, которая текла по жилам, была не взрывной, как от сферы, а своей — глубокой, управляемой, прочной.

То, что я до сих пор не уловил ни следа облавы или поисков, означало, что меня, вероятно, не ищут. Но почему? Ответ был — придумался за эти четыре дня. Топтыгин был мертв и девять из десяти его подчиненных были мной вырублены или оставлены далеко позади. Но последний мундир видел, как волчица уносила меня.

В его отчете, скорее всего, будет одно из двух: «Зверь утащил труп» или «Раненый скрылся в лесу с помощью Зверя». В первом случае меня сочтут мертвым. Во втором решат, что я давно сбежал из этих мест.

А это значит, что у меня появилось окно. Маленькое. Хрупкое. Но окно.

Вернуться в деревню. Узнать, что там. Забрать книжечку — она завернута в промасленную тряпицу и засунута в щель в полу сарая. Раздобыть одежду. Возможно, деньги. Узнать о судьбе тети