Хождение в Москву - Лев Колодный

Ивану Морозову судьба отпустила больший срок жизни. Из Твери в Москву он перебрался в тридцать лет, где подружился с Валентином Серовым, вошел в круг знаменитых художников и собирателей. Купец быстро стал среди них «одним из крупнейших русских коллекционеров», как пишут о нем. Современники видели в этом купце фигуру, равную основателю Третьяковской галереи. Русскую живопись Иван Морозов начал покупать с картины Левитана, она стала первой в числе 303 картин отечественных художников. Картин современной французской живописи спустя несколько лет после начала собирательства в коллекции Ивана Морозова насчитывалось 250. Их он покупал в Париже, там его, кроме картин, ничего не интересовало. Ходил не к красавицам, а на выставки, в галереи, мастерские. Пропадал там часами. Увозил в Москву шедевры, заполняя ими стены большого дома. Для картин купил по примеру брата особняк на Пречистенке. (В нем теперь Российская Академия художеств.)

В доме Морозов устроил комнату-сейф. Стены и своды выложили в ней из огнеупорного кирпича. Стальная дверь запиралась на шесть замков с секретами. Открыть ее мог только хозяин, зная, в какой последовательности замки поддаются ключам. Картины без рам в экстренном случае можно было упрятать в стальной сундук, высотой полтора метра и длиной три метра. (Здесь, в «стальной комнате», в советской Москве хранились рукописи Льва Толстого, куда каждый мог прийти как в библиотеку. Там я держал в руках школьное сочинение автора «Войны и мира».) Замки с секретами не помогли Ивану Морозову. Пришлось ему отдать ключи новой власти, национализировавшей картины и все прочее в 1918 году. Великий меценат эмигрировал во Францию, где жизнь его догорела за три года.

На другой стороне Варварки у палат бояр Романовых выделялся большой помпезный дом «Товарищества Викулы Морозова и сыновей». Тверскому купцу Викуле Морозову бог послал пять сыновей. У Викуловичей страсть к собирательству захватила одного – Алексея. В детстве он огорчал родню неспособностью к учению. Даже реальное училище не осилил. Ходил с охотой на лекции по истории и географии в Московский университет. Профессоров приглашал на дом. Долго ему пришлось заниматься коммерцией, возглавлять товарищество. Наконец, в 43 года, передав дело брату, он всецело отдался страсти. Картин не покупал. Собирал отечественное прикладное искусство: фарфор, миниатюры, лубочные картинки, гравюры и литографии-портреты, изделия из хрусталя, стекла, серебра. А еще покупал старинные табакерки, резные деревянные игрушки, ткани, вышивки, иконы. Все это входило в круг интересов одного коллекционера. Морозовские собрания фарфора и гравюр считались лучшими в России.

Обретенные сокровища Морозов хранил в просторном доме во Введенском (ныне Подсосенском) переулке, 21. Кабинет украшали картины, написанные Врубелем на тему «Фауста» Гете. Этот дом-музей приглянулся анархистам-латышам, захватившим его весной 1918 года. За месяц революционеры разворовали все до одной табакерки, все ткани, перебили много фарфора, поломали мебель. Гравюры вытряхивали из папок на пол. Искали в них нечто более ценное…

Все, что осталось, – национализировали большевики, открыв в доме музей старины. Спустя несколько лет особняк понадобился новой власти для утилитарных целей. Музей закрыли в 1929 году, когда начали крушить все подряд в старой Москве. Коллекции раздали музеям. Фарфор, 2459 предметов, попал в Кусково, дворец-музей. Там можно увидеть, на что тратил миллионы Алексей Морозов. Не в пример родственнику, он не уехал за границу, умер в Москве, пережив свой расчлененный музей.

Все дома на Варварке принадлежали фамилиям богатейших купцов и фабрикантов – Перловым, Расторгуевым, Арманд. Ни один аристократ владений здесь не сохранил, за исключением Романовых, в чьих палатах открылся музей царской фамилии. В доме на Варварке, 26, помещалось товарищество русско-американской резиновой мануфактуры «Треугольник», промышлявшее товаром в начале ХХ века крайне необходимым – галошами. Оно соседствовало под одной крышей с «Сибирским подворьем», с одной из многих гостиниц Китай-города, где теперь одна «Россия». Ради нее безжалостно сломали почти все другие строения.

Чуть было не разделил их участь четырехэтажный дом, предназначенный под снос. Каменная коробка всем казалась рядовой постройкой. Таких много появилось в московских дворах после «великих реформ». Тогда средневековые палаты надстраивались, проемы растесывались и преображались в обычные двери и окна. Только один человек в Москве знал, что в толще четырехэтажного дома на Варварке скрываются палаты Старого Английского двора. Этим знатоком был Петр Дмитриевич Барановский. Задолго до Европы, в 1920 году, он обосновал идею музея под открытым небом. И реализовал ее в селе Коломенском, куда перевез домик Петра, другие постройки. Ему непременно поставят монумент перед одним из спасенных им памятников. Этот один человек, рискуя при этом головой, играл роль, какую сегодня исполняет главное управление по охране исторического наследия. Его судили и сослали в лагерь. Сибирские морозы не остудили горячую голову. (Мне рассказывал Владимир Яковлевич Либсон, руководивший реставрационной мастерской, что Барановский среди ночи звонил ему домой и вместо приветствия заводил разговор словами: «Гибнет русская культура!».) Он не дал разрушить Андроников монастырь, нашел место, где захоронен Андрей Рублев. Барановский убедил «отца города» Владимира Промыслова, склонного, по его выражению, «подломать» чуть ли не всю старую Москву, не делать этого на Варварке. Поэтому сегодня там белеют палаты Старого Английского двора.

Палаты пожаловал англичанам Иван Грозный, когда начались сношения с далекой Англией. В них побывала во время визита в Москву Елизавета II и увидела, как жили здесь ее соотечественники, основавшие вблизи Кремля «Московскую компанию». Это может увидеть каждый, кто войдет под своды музея на Варварке.

Сегодня четную сторону улицы заполняют две палаты-музея и четыре церкви – Варвары, Максима Блаженного, Покрова Богородицы и Георгия. Последняя, в отличие от других Георгиевских в Москве, имела несколько дополняющих названий – «на Псковской горе», «у Старых тюрем», «что на пяти углах». Маленький храм с пятью главами появился на месте более древнего, времен Ивана Грозного в середине ХVII века. Колокольня и трапезная моложе на два века. Псковской горой эта часть холма стала называться после того, как Василий III переселил из непокорного Пскова знатных людей. Вблизи храма находился Государев тюремный двор, проще говоря, тюрьма. Углов также поубавилось. Я застал Псковский переулок, исчезнувший в пору строительства «России». Тогда зашел в опустевший дом и сорвал с двери на память пожелтевший листок со списком жильцов коммунальной квартиры. Против каждой фамилии значилась цифра, обозначавшая количество звонков, закрепленных за каждой комнатой. Все жильцы их слушали и про себя считали – кому идти открывать дверь в общей прихожей. Надо ли говорить, с какой радостью покидали они Псковский переулок и другие «углы», переезжая в отдельные квартиры домов, казавшихся им тогда не «хрущобами», а предвестниками грядущего коммунизма, обещанного Хрущевым в 1980 году.

Напротив Георгия на взгорке сохранился на Варварке, 15 обезображенный храм Рождества Иоанна Предтечи. Его по приделу называли – «Климента Папы Римского у Варварских ворот». И это небольшой посадский храм, каких бесчисленное множество было в Москве. У него сломали главу, колокольню, ворота и ограду, стесали украшения фасада. И превратили в утилитарную постройку, где помещались последовательно детский сад, контора, жилой дом, склад. Собираются церковь возродить, как те, что стоят на другой стороне улицы. Она заканчивается домами, пережившими «социалистические преобразования». Последний изданный в СССР путеводитель по Москве высказался на их счет так: «Два здания, завершающие улицу, никак не причислишь к художественным памятникам». Но и о них есть что сказать. Дом на Варварке, 14 попал в историю. 25 марта 1918 года после переезда правительства из Петрограда в Москву Ленин дал команду Центральной реквизиционной комиссии: «Предлагаю принять особенно энергичные меры для ускорения очистки помещений на Варварке, дом страхового общества „Якорь“. А на моей памяти выздоровевший Ельцин, начавший избирательную компанию, заехал сюда в открывшееся „Русское бистро“. Там Президента России накормили пирожками, кулек с которыми он увез после оплаты в кассе. (А я, пока Ельцина угощали, коротал время у кофеварки с человеком в штатском, оказавшимся главным охранником, которому предстояло стать вскоре автором скандальных мемуаров.) Память о том событии никак не эксплуатируется заведением, запустившим к себе обменный пункт. Это явствует из того, что отечественная затея не стала конкурентом придумке канадцев, набросивших мелкоячеистую сеть на земной шар, включая Россию.