Хождение в Москву - Лев Колодный

Два придела Анны хранят память о событиях русской истории. После стояния на Угре монголы отступили 11 ноября в день святого Мины, о котором известно, что казнили его за веру в царствование императора Максимилиана в 298 году. В честь той победы и святого покровителя появился придел Мины. Другой придел, Екатерины, славившейся ученостью, также замученной при Максимилиане, основан царем Алексеем Михайловичем по случаю рождения дочери, названной ее именем.

Помянутого «угла», где сходились стены Китай-города, давно нет, как и всего, что находилось за ними. Такому беспощадному уничтожению не подвергалось в советской Москве ни одно древнее образование. На старых планах видно, что с холма спускались к берегу Кривой, Псковский, Малый Знаменский, Зарядский переулки. И протяженная Москворецкая улица. От 39 ее владений остались единственные Средние ряды, начинавшие под номером 1 счет домам, выходившим к проезжей части. Сколько насчитывалось их во дворах – не счесть. Поперек холма шли Масляный, Большой Знаменский, Мытный, Ершов и Мокринский переулки. То есть насчитывалось десять городских проездов, заполненных капитальными строениями!

Как писал Леонид Леонов: «Что-то копошилось в этих изогнутых и узких норах, занесенных на планы под именем переулков Ершовых, Знаменских, Кривых и Мытных, – здесь когда-то стояла царева Мытная изба, где взимали дань со всех прибывавших товаров, отечественных и заморских». Что касается «нор», помянутых классиком, скажу о них чуть ниже. А сейчас признаюсь, название этого раздела позаимствовал у писателя, сочинившего по случаю утверждения в 1935 году сталинского Генерального плана очерк «Падение Зарядья».

Лучше Леонида Максимовича выполнить социальный заказ партийного издательства вряд ли бы кто мог. Во-первых, потому, что таких ярко пишущих литераторов больше не существовало, а во-вторых, потому, что автор родился в Зарядье. Там жил его дед, владевший домом и бакалейной лавкой. Там в Мокринском переулке жил отец, кассир московской конторы английского акционерного общества и поэт Максим Леонов. Отсюда он переехал в Замоскворечье, на Пятницкую, 12, когда его сыну, Леониду, исполнилось пять лет.

«Мои первые воспоминания связаны с этим домом, – записал я со слов Леонида Леонова. – У отца в комнате висели портреты писателей Шекспира, Шиллера и других, внушавшие мне своим видом большое уважение. В этом доме я жил, когда Иван Каляев бросил бомбу в великого князя Сергея. (Это случилось 4 февраля 1905 года. – Л. К.) Окно нашего дома выходило на Кремль, кажется, мы жили на пятом этаже. Был синий зимний вечер. В стекло словно ударил ватный шар».

В «Завете сыну» Максим Леонов обращался к нему с таким призывом:

…Мой сын, а если сужденоТебе в столице житьИ даже, может быть, должноПевцом народным быть,То в песнях пламенных твоихТы не криви душой…

Все почти сбылось, как мечтал отец. Сын жил в столице. Молодым, в 24 года, прославился романом «Барсуки». Стал «певцом народным» и в пламенной песне заклеймил малую родину, где жил и учился до поступления в гимназию в Петровско-Мясницком городском училище в Кривом переулке. Один завет отца исполнил не до конца. Покривил душой, когда сочинял «Падение Зарядья». В момент взрыва представляет себя именно там и погоду рисует другой: «Однажды – мне запомнилось узкое длинное окно и, хоть был февраль или апрель? ...какие-то путаные грозовые облака за ним, – раздался гулкий удар и взволнованно зазвенели стекла. Что-то произошло. Весь день в Зарядье было тревожно, а нам, как всегда ребятам, весело от предчувствия какой-то перемены. В воздухе запахло новизной». И почему-то причисляет себя к «оборванным зарядским ребятам».

Не ходил «оборванцем» внук бакалейщика и сын кассира, в пять лет не мог «предчувствовать» грядущую революцию 1905 года, которой поспособствовал отец, издав брошюры коммунистов Карла Либкнехта, Розы Люксембург и свой сборник стихотворений «Под красным знаменем», за что отсидел срок на Таганке. Покривил душой «певец народный» и когда якобы увидел «в туманном нашем небе контуры настоящей и будущей социалистической столицы», «новые улицы, прорубленные сквозь каменную ветошь», радуясь по поводу предстоявшего уничтожения малой родины. Стал в ряд с теми, кто воспевал разрушение старой Москвы.

И лысого купола желтое пламя,И мертвенный зов сорока сороковЛомаются, падая в прахе и в хламе,И окна просветов глядят широко.

Перекликаясь с певцом вандализма, наш прозаик убеждал молодых, старые бы ему не поверили: «И если вам будут рассказывать про нарядность прежней жизни, про лихие русские тройки, про румяные пшеничные блины со снетками, про душевный благовест сорока звонких московских сороков – вспомните Зарядье! Это изнанка развенчанного мифа». И вдруг буквально следом за этим приговором, за описанием «нор», заселенных жалкими людьми, представил «развенчанный миф» таким вожделенным, что, должно быть, закружилась в 1935 году голодная голова пролетариев:

«Здесь, где мы стоим с вами, когда-то шумел знаменитый Грибной рынок, что съезжался сюда со всей России на первой неделе Великого поста. Сверкало всяческое изобилие, и русские фламандцы могли бы писать с натуры расписные лари со щепным товаром, с дугами, раскрашенными фуксином, с резными ковшами, корзинами узорчатого плетенья, с кадушками всех покроев, а в кадушках пахучие меды – и гриб, одинаковая утеха нищих и богачей. Гриб – черный, и белый, и красный, – в соленьях, в маринадах и сухой».

Грибной рынок шумел в Зарядье напротив строя домов Москворецкой набережной вблизи церкви Николы Мокрого. Она возникла у речной пристани в честь святого, покровителя торговли и мореплавания. Пристань отличалась сыростью и частыми наводнениями, что и послужило причиной названия храма. Возможно, дело и в иконе, где Никола предстает с младенцем, спасенным из вод Днепра. Другой Никола – Москворецкий, появился на месте, где Москва встретила принесенную из Вятки икону Николы Великорецкого. Оба храма сломали без всякого сожаления и попыток сохранить. В адрес Никол Леонид Леонов высказался так: «И, может быть, отсюда расползалась во все концы Москвы чудацкая затейливая цвель гнилого и безрадостного времени. Ее охраняли десятки всяких московских Никол, а здесь Николы Мокрые, Мокринские, Москворецкие: даже на них сказалась близость воды».

Сохранилось и другое описание Зарядья – поэта Ивана Белоусова, переводчика «Кобзаря», автора стихов, положенных на музыку известными композиторами ХIХ века. Мастерская его отца находилась на углу Мокринского и Псковского переулков. В его доме жил в детстве сын приказчика часового магазина Иван Москвин, будущий гений Художественного театра. Как видим, не одна пьянь обитала в «норах». Описание Ивана Алексеевича не столь пламенно, как Леонида Максимовича, но уникально, сохранило нам образ Москвы у стен Китай-города, напоминавший Иерусалим у Стены плача:

«В моей памяти Зарядье в начале 70-х годов прошлого столетия было заселено евреями. Некоторые переулки представляли собой в буквальном смысле еврейские базары. По переулкам были еврейские мясные, колбасные лавочки и пекарни, в которых к еврейской Пасхе выпекалось огромное количество мацы.

Интересную картину представляло Зарядье в один из осенних еврейских праздников, когда по закону они должны были идти на реку и там читать положенные молитвы. С молитвенником в руках, в длиннополых, чуть ли не до самых пят, сюртуках, в бархатных картузах – вот такого же фасона, как носят теперь, из-под которых выбивались длинные закрученные пейсы, евреи толпами шли посредине мостовой – в этот день им запрещалось ходить около домов, потому что у стен копошилась нечистая сила. Набережная Москва-реки у Проломных ворот в этот день была сплошь унизана черными молящимися фигурами…»

В царствование Александра III не стало массы иудеев в Зарядье. Синагогу в Большом Знаменском сломали большевики. Сохранилась хоральная синагога в близком от него Спасоглинищевском переулке, которая напоминает о московском гетто.

А на месте «падшего Зарядья» распростерлась одна «Россия». «На всем моем детстве теперь стоит гостиница, как утюг поставленная», – сказал мне Леонид Леонов. Прозрение наступило много лет спустя после песнопения в честь «социалистической столицы». Не ради гостиницы задумывал товарищ Сталин колоссальную ломку. Трудящиеся должны были весело шагать мимо гигантского Наркомтяжпрома – Народного комиссариата тяжелой промышленности, «штаба социалистической индустрии». То было гигантское министерство, руководимое другом и земляком Сталина, Серго Орджоникидзе. Архитекторы в эйфории рисовали сказочные башни, рядом с которыми храм Василия Блаженного выглядел игрушкой.

Жизнь взяла свое. Нарком застрелился. Наркомтяжпром расчленили на отраслевые наркоматы. Вместо «штаба» до войны задумали возвести «Второй дом Совнаркома», то есть правительства. И здесь пора нам познакомиться с Дмитрием Николаевичем Чечулиным, исполинской фигурой советской архитектуры. Станции метро первых линий – «Комсомольская» и «Киевская» – реализованные проекты молодого Чечулина. Сын пролетария, уроженец крохотного райцентра застроил Москву всем известными домами. Бывший дворец генерал-губернатора на Тверской надстроил и оснастил колоннадой. На Триумфальной площади гостиница «Пекин», концертный зал имени Чайковского и дом, где кинотеатр «Москва», – его. Высотка на Котельнической набережной – шедевр все того же автора. Белый дом на Пресне – лебединая песня Чечулина. А до резиденции правительства РСФСР появилась «Россия».