Хождение в Москву - Лев Колодный

Земля упраздненного Ильинского монастыря перешла митрополиту Новгорода. Вместо обители (на Ильинке, 3) появилось Новгородское подворье, нечто среднее между постоялым двором и церковным управлением. Романовы, укрепляя династию, щедро дарили монастырям владения в Китай-городе. Рядом с Новгородским подворьем (на Ильинке, 5) возникло Троицкое подворье Троице-Сергиевой лавры. За ним (на Ильинке, 7) обустроилось подворье Иосифо-Волоколамского монастыря. Далее (на Ильинке, 9) обосновалось подворье Алексеевского монастыря. За ним следовало подворье Воскресенского монастыря (на Ильинке, 11). Можно лишь воображать, какая дивная красота открывалась взорам прохожих. Ведь в каждом таком подворье среди монументальных палат возвышались церкви с куполами и колокольнями. Судьба всех средневековых подворий одинакова. Как пишут историки, «в связи с торговым характером улицы они вскоре превратились в источник больших доходов для монастырей, сдававших их купцам под лавки и амбары». Эти заведения дополняли «Государева гостиного двора ряды» и Гостиный Двор на Ильинке.

Кроме зажатой в истоке улицы церковки в устье Ильинки возвышалась сотни лет непревзойденной красоты церковь. Она появилась в 1680 году стараниями гостей из Архангельска, братьев Филатьевых. Они возвели пятиглавый храм. Его нижний этаж служил хранилищем товаров и усыпальницей. Над ним высились стены, украшенные шестигранными окнами и венцами, подпиравшими башенки куполов, усеянные звездами. По обету братьев внутри храма установили высокий крест с частицами мощей 156 святых. Поэтому церковь Николы, в отличие от других одноименных, называли Никола Большой Крест. Авторы путеводителя «По Москве» 1917 года видели храм светло-голубым. Не скрывая восхищения, они писали: «Особенно интересны крыльца, в сложной обработке которых чувствуется уже настоящий рисунок барокко. Великолепное убранство этого храма ставит его в ряд с самыми лучшими образцами русского искусства». В справедливости этих слов можно убедиться в трапезной церкви Троице-Сергиевой лавры, куда попал иконостас, созданный по заказу братьев Филатьевых царскими изографами Оружейной палаты. От храма остался фундамент, присыпанный землей чахлого сквера. Помянутые два крыльца, выходившие на тротуар, послужили большевикам в 1933 году основанием для сноса шедевра. Очевидец разрушения поэт Юрий Ефремов, потрясенный злодеянием, писал:

И выдрана с корнем, оторвана с мясом,Обрушена навзничь немая глава.И – ах! пронеслось по напрягшимся массам,Услышавшим боль и забывшим слова.И звезды, блиставшие золотом звездыС размаха упали на крышу ничкомИ в выступ кирпичный уткнулись, как гвозди,И купол застрял на уступе торчком.Так рушилась церковь…

На Ильинке, кроме церкви Ильи Пророка, не осталось ничего от средневековой Москвы. Сломали вслед за Николой храм Ипатия, принадлежавший подворью знаменитого Ипатьевского монастыря в Костроме. Поводом к сносу послужило «письмо трудящихся» в Моссовет, что церковь «расположена против здания ЦК ВКП(б) и своим присутствием только влияет на небольшую часть отсталого населения». О разрушенном храме напоминает название Ипатьевского переулка. Из многочисленных некогда подворий Китай-города сохранились в переулке палаты Пафнутьева-Боровского монастыря. Их передвинули в глубь двора, когда на закате советской власти сооружали столовую ЦК партии. Тогда памятник ХVII века обмерили и исследовали досконально, вернули, насколько это было возможно, утраченный вид. Одноэтажные каменные палаты, крытые черепицей, состояли из пяти сводчатых залов и тянулись на 26,5 метра.

Соседние красные палаты в Ипатьевском, 12 принадлежали богатому «гостю» Ивану Чулкову и находились в его купеческой усадьбе. Стены дома сплошь покрыты вытесанными вручную из кирпича наличниками, карнизами, «лопатками» и поясами между этажей. Все это дополнялось утраченным Красным крыльцом.

Усадьба купца перешла Симону Ушакову для «иконописного завода, что с учениками». Это последний великий русский иконописец Московской Руси, игравший роль главного художника Кремля. Он писал фрески и иконы, делал рисунки монет, украшал ружья, гравировал, чертил карты и планы. Симон Ушаков решился писать иконы «как в жизни бывает». Плоские лики святых у него предстали в объеме, он использовал светотень, чтобы создать «световидные образы» по примеру художников Западной Европы. «Живоподобные образы» вызвали ярость у многих современников, в числе которых был неистовый протопоп Аввакум. По поводу художественных новаций он высказался так, обращаясь к патриарху Никону и его сторонникам: «Посмотри на рожу свою и на брюхо свое, никонианин окаянный, – толст ведь ты. Как в дверь небесную хочешь войти?.. Взгляни на святые иконы и смотри на угодивших Богу, как хорошие изографы изображают их облик: лица и руки, и ноги тонки и измождены от поста и труда... А вы ныне подобие их переменили, пишите таковыми, как вы сами – толстобрюхих, толсторожих, и ноги, и руки как тумба… А то все писано по плотскому умыслу, так как сами еретики возлюбили толстоту плотскую и отвергли возвышенное… Ох, ох, бедные! Русь, чего-то тебе захотелось иностранных поступков и обычаев!» Взгляды Аввакума разделяли искусствоведы ХХ века, полагавшие, что ангелы «Троицы» Симона Ушакова (в Русском музее) выглядят грузными в своей грубоватой телесности, а их объемность лишает святых одухотворенности и поэзии, присущей «Троице» Андрея Рублева.

Симон Ушаков расписывал не только дворцы и церкви Кремля. Рядом с «иконописным заводом» стоит в Никитниковом переулке Китай-города храм Троицы, построенный в своей усадьбе купцом Григорием Никитниковым, ярославским гостем. Его богатство позволило неизвестному великому зодчему и лучшим художникам Оружейной палаты создать в первой половине ХVII века дивный храм. Внутри его и снаружи предстает красота, подобно которой нет ни в какой другой столице. Колокольня и крыльцо под шатрами, белокаменные узоры, цветные изразцы, золоченый иконостас… Можно долго называть детали рукотворного великолепия. Но слова бессильны описать картину, возникшую в эпоху Возрождения Москвы, наступившего после триумфа Минина и Пожарского.

Пока в Кремле жил царь, Ильинка играла роль парадной улицы столицы, а украшавший улицу Посольский двор занимали иностранцы. Отсюда посольства с почестями препровождались во дворец. Тем же путем высокие гости возвращались в палаты с парадными воротами и башнями под шатрами. Став «порфироносной вдовой», Москва захирела, брошенная правительством. Опустевший Посольский двор превратился в мануфактуру.

Будь моя воля, я бы на Ильинке, где она расширяется в площадь, установил памятник Екатерине II. Она понимала первостепенное значение Москвы и подолгу жила в городе, где в ее царствование произошел Чумной бунт. Тогда чернь захватила Кремль, разгромила Чудов монастырь и винные погреба, убила архиепископа. В тайных «Записках» императрица сокрушалась:

«Я вовсе не люблю Москву. Москва – столица безделья. Никогда народ не имел перед глазами больше предметов фанатизма, как чудотворные иконы на каждом шагу, попы, монастыри, богомольцы, нищие, воры, бесполезные слуги в домах, площади которых огромны, а дворы грязные болота.

Обыкновенно каждый дворянин имеет в городе не дом, а маленькое имение. И вот такой сброд разношерстной толпы, которая всегда готова сопротивляться доброму порядку и с незапамятных времен возмущаться по малейшему поводу».

При всем при том никто в ХVIII веке не приложил столько усилий, как Екатерина II, чтобы привнести в стихию Москвы «добрый порядок». Стараниями «матушки-царицы» в городе, забывшем было о больших проектах, построены Московский университет, Сенат в Кремле, Екатерининский и Петровский дворцы, громадный Воспитательный дом, Екатерининская больница... Все эти монументальные здания служат поныне. Благодаря императрице средневековая Москва превратилась в европейский город, который с тех пор развивался по конфирмованному ею в 1775 году «Прожектированному плану городу Москве». Ему мы обязаны бульварами, Водоотводным каналом, набережными Кремля, водопроводом, мощенными камнем и освещенными масляными фонарями улицами. И Старым Гостиным двором.

Его «довели до ручки», и в один злосчастный день «на Ильинке в 3 часа пополудни упало 15 лавок ветхаго Гостиного Двора. К щастию, что на то время не было никаго из приезжих и купцы пошли обедать, и задавило токмо 2 человека, кои остановились выбирать деньги, тогда как строение начало валиться…».

На месте обвала намеревались построить новое сооружение, «держась однако ж во всем прежнего древнего примера и готической архитектуры», то есть той самобытной, что утвердилась до реформ Петра. Из Москвы послали проект Гостиного Двора на утверждение в Санкт-Петербург. Императрица его забраковала и поручила переделать «архитектору двора ее величества» Джакомо Кваренги. В Москву вместо «готического» вернулся образ классический. Его мы видим в Китай-городе сразу на двух улицах – Ильинке и Варварке – и в двух переулках – Рыбном и Хрустальном. Потому что в квартале между ними на огромном пространстве распростерлось двух-трехэтажное здание, опоясанное аркадой и бесконечной колоннадой коринфского ордера.