Замок снов - Лора Брантуэйт

– Да, Джон.

– Вот и славно. Целую, малышка. И не реви. Вот я приеду, и мы им покажем, этим твоим злобным лошадям! – пообещал Джон. Он часто разговаривал с Тэсс, как с младшей сестренкой. Когда у нее случался очередной приступ депрессии, это был единственный способ привести ее в норму.

– Хорошо, Джон, – вздохнула Тэсс. Почему-то вопреки всем надеждам и ожиданиям легче не стало.

6

«Тридцатое сентября.

Сегодня все произошло. Все, что так пугало меня, чего я так старался избежать и что неотвратимо, неотвязно преследовало меня с самого момента ее появления в доме. Сегодня ночью Тереза стала моей любовницей.

Господи, Ты мне свидетель, я не хотел этого!

Только Тебе известно, сколько раз я грезил о ней, видел ее в своих объятиях – во сне и в грезах наяву – и как возносил хвалу Тебе, когда просыпался, за то, что это только сон!

Господи, как мне теперь жить?!

Ты послал мне искушение, которому я не мог противиться. Я же спал! Я видел сон, тот же сон, что и в последние четырнадцать ночей. Я должен был понять, что он невозможно слаще других. Когда я сегодня увидел ее лицо, склонившееся надо мной, я бы, наверное, полжизни отдал за то, чтобы проснуться еще раз. В пустой постели. Но грех свершен.

Бедная милая девочка, она же сама не знает, что натворила. Должна ли узнать? Не лучше ли оставить все как есть? Какая боль меньше – та, что она испытывает сейчас, злая, нехорошая, черная боль, или же та, которую я могу ей причинить – стыд за свой невольный грех? Я не знаю. Наверное, мне нужно было сразу все ей рассказать. Тогда, возможно, хотя бы ее душа осталась чистой от этой страсти.

Я не знаю, как теперь с этим жить. Не знаю, как смогу смотреть Терезе в глаза, ведь все равно каждый раз будут возвращаться воспоминания о сбывшемся сне – о ее жадных горячих губах и шелковой коже. И черной змеей будет заползать в душу тайная радость оттого, что ее пылкость толкнула ее на безумный поступок. Господи… Я никогда в жизни не испытывал такого счастья, как в сегодняшнем бреду. И пусть я буду вечно гореть в аду, но, Боже, я не хочу потерять ни единого воспоминания об этой ночи. О ее теле. О нашей страсти. Господи, помилуй.

Эта страсть выжигает меня насквозь. Наверное, я почувствовал и осознал ее раньше, чем Тереза. Тогда, когда в свете ночника увидел светлый отблеск ее обнаженной матовой кожи. Тогда, когда держал ее на руках, когда долгими ночами наблюдал ее сон. Вчера, прижимая к себе на верховой прогулке. Я знал все: что я чувствую, к чему это ведет и что нельзя такого допустить. А что вышло?

Сегодня, в ночь с тридцатого сентября на первое октября, я, Грегори Дарт, сделал своей любовницей дочь моей сестры.

А мир все еще стоит.

Мое сердце разрывается, когда я вижу, как страдает Тэсс, как она злится на меня. Я посеял в ее душе зло. Я принял решение, о котором, наверное, буду потом жалеть. Я заменю ее гнев на стыд, надеясь только на то, что воспитание Терезы и ее мораль отличаются от моих и она не будет в таком ужасе от произошедшего, как я. Я расскажу ей.

Чего я пытаюсь добиться, называя ее Терезой? Полное имя уже не поставит необходимых мне преград. Я разрушил самую возможность их возведения. У нас один грех.

Господи, дай силы.

Тереза… Тэсс – это самое прекрасное создание на свете. Моя судьба – сделать ее несчастной, ее, женщину, которую я полюбил. Почему?»

Грегори захлопнул дневник и отшвырнул ручку. Она со стуком упала на стол, покатилась, соскользнула вниз и ударилась об пол. Проводил взглядом. Ему нужно пойти и рассказать Тэсс правду прямо сейчас, иначе произойдет что-то страшное. Грегори стремительно вышел из комнаты, хлопнув дверью.

До комнаты Тэсс было всего несколько шагов. Но это маленькое пространство будто заполнили уплотнившимся воздухом. Грегори показалось, что он движется, как во сне, медленно, тягуче. Перед дверью, за которой спряталась, забилась в угол Тэсс, он остановился. Воздуха решительно не хватало.

Это необходимо. И я сделаю то, что должен.

Он и сам не знал, для чего пришел сейчас к этой двери, не нашел еще слов, которые можно сказать Тэсс, и он вовсе не был уверен в правильности своего решения – разделить с любимой женщиной вину. Но где-то в его душе оформлялось категоричное знание: лучше уж так – страдать вместе, чем Тэсс будет думать, что он использовал ее, а теперь отвергает, не любя. Грегори громко постучал. Тишина. Ах нет, кажется, фарфоровая пепельница совершила полет в направлении двери и со скорбным звоном разбилась вдребезги. Сквозь щелочку под дверью он увидел несколько осколков.

– Тэсс, открой, прошу тебя. – Грегори прислонился лбом к прохладной древесине, покрытой темным лаком.

– Убирайся! – Глухой удар по ту сторону двери.

Ага, бронзовая статуэтка гончей…

– Тэсс, я совершил ошибку. Нам нужно было сразу же поговорить.

Дверь внезапно распахнулась. На пороге стояла Тэсс: волосы встрепаны, бледное лицо, злые, воспаленные глаза, в которых затаилась нестерпимая боль. У Грегори сердце сжалось.

Кажется, больше Тэсс не могла вымолвить ни слова. Она бессильно отступила в глубь комнаты. Грегори видел, что она силится что-то сказать, губы вздрагивали, но слова так и не прозвучали. Он осторожно вошел, наступив ногой на осколки пепельницы и поддев носком туфли целую, по счастью, статуэтку. Ему в глаза бросились скомканные в порыве отчаяния простыни, подушка жалко валялась возле камина, по полу были неравномерно рассыпаны какие-то бумаги. Возле кровати – лоскутки, и по ним совершенно невозможно определить, чем именно они были еще час назад. Скорбно мерцал монитор ноутбука. Первым порывом Грегори было заключить Тэсс в объятия, прижать к сердцу, успокоить, сказать, что это все неправда, что он ее любит, любит… Нет, нельзя. Отеческим жестом он обнял Тэсс за плечи и осторожно расправил пряди волос, прилипшие к влажным от слез щекам. От этого его прикосновения что-то будто взорвалось внутри нее, она разрыдалась и, вырвавшись из его объятий, упала на постель. Хрупкие плечи вздрагивали. Грегори едва сдержал стон. Что мы наделали?!

Он принес ей успокоительное, которое она покорно выпила, а потом сидел с ней рядом, гладил по волосам и терпеливо ждал, пока она перестанет плакать.

– Почему? – только и спросила она. Голос еще не вполне ей подчинялся – может быть, она хотела добавить еще что-то, но не смогла. Почему ты так обращаешься со мной?! Я же помню твою страсть, ее обжигающую силу, а сегодня ты солгал, солгал, но зачем?! Я же люблю тебя…