Куртизанка - Дора Моссанен

Анализируя свое прошлое, облекая свои воспоминания в связную и последовательную форму, я осознала важность компромисса. И тебе, поскольку процесс обретения подлинной зрелости продолжается, предстоит понять это самой.

Как бы то ни было, cherie, я не дам тебе своего благословения надолго покидать стены родного дома.

Давай лучше поговорим о твоем будущем, о том, каким оно может быть, если мы найдем компромисс в наших желаниях. Давай поговорим, как добрые подруги, как равная с равной. Я обещаю тебе, что больше никогда не стану раздавать твои визитные карточки незнакомцам. Взамен я умоляю тебя последовать моему совету и, ради себя и твоей матери, приумножить состояние, которое я тебе завещаю. Женщины, подобные нам, несмотря на свободу духа, остаются финансово зависимыми от своих поклонников и покровителей. Когда мы им надоедаем, они избавляются от нас быстрее, чем мы выбрасываем черствую булочку. И спасением в трудные времена служит наше состояние. И еще одной постоянной опасностью остается война. Собственно говоря, я чувствую, нечто подобное уже назревает и на горизонте вновь собираются тучи всемирного пожара. Если тебе придется спасаться бегством от очередной войны, обязательно возьми с собой свое движимое имущество, драгоценности, свою мать и, конечно, Альфонса.

В заключение не могу не напомнить тебе о необходимости хранить свою веру. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я поступила так, как сочла нужным. Я оставила Маре и отказалась от своего еврейского происхождения. Но в тебе я вижу истинную продолжательницу своего дела, и мне чрезвычайно приятно сознавать, что созданную мной империю унаследует верующая представительница клана д'Оноре. Когда такой день наступит, mа cherie, пригласи своего прадедушку в шато Габриэль, пока в долине Африканской циветты, сохраняется хотя бы подобие мира.

Глава пятьдесят пятая

Солнце скрывается в длинных тенях, отбрасываемых холмами, на которых бурлит жизнь мохнатых кошачьих обитателей. С треском пробуждаются к жизни газовые фонари вокруг замка, канделябры озаряют изнутри оконные проемы. Гуси возвращаются в парк на озеро, поверхность которого покрывается рябью от трепета бесчисленных крыльев. Ветерок шелестит в листьях каштановых деревьев, что растут в окружении зарослей лаванды, обдавая прохладой наши ноги. Я вздрагиваю, меня немножко пугает чуть ли не интимная близость куртки Мердада, в которую я укуталась.

Он крутит в пальцах стебелек лаванды.

— Все началось после тайной встречи Кира с шахом. Эта встреча оказалась роковой. Еще до того, как Кир покинул дворец, министру уже доложили о ней. Глаза обратились к кинжалам, а руки сжались в кулаки. Грязный еврей чересчур обнаглел и перешел всяческие границы. Пора проучить его. Когда первая партия красных бриллиантов отправилась морем из Южной Африки в Персию, Кир из ценного помощника превратился в досадную помеху для министра двора и месье Жан-Поля Дюбуа, для которых жестокость стала профессией и призванием. Тем временем министр, знавший о моей дружбе с Киром, назначил меня своим лазутчиком. Вот почему втайне от Кира я наблюдал за ним, когда он проводил некоторые эксперименты и делал записи.

Я кладу руку на записи Кира, Библию, которая, как он, должно быть, предвидел, станет моей опорой в трудные времена.

— Симона, я бы никогда не сделал ничего, что могло бы причинить вред Киру. Пожалуйста, поверьте мне, я передавал министру лишь крохи не представляющих ценности сведений — о местах, в которых вы с ним встречались, да мелкие подробности о жизни его матери в еврейском квартале.

За время слежки я превратилась для Мердада в силу, с которой он вынужден был считаться. Я, женщина, сбежавшая из Парижа, от своей свекрови и, наконец, из Персии, поселилась в его сердце. Мое изображение на визитной карточке, то, что Ягхут отвергла меня, и мои отчаянные усилия стать настоящей женой-персиянкой в горах превратились для него в болезненное наваждение. Слежка дала Мердаду возможность проникнуть в мою личную жизнь. Не в силах более оставаться посторонним наблюдателем, но и не став еще возлюбленным, он превратился в статиста в событиях, которые должны были определить мое будущее.

— Во враждебной атмосфере двора, — продолжает он, — порой было достаточно одного слова, чтобы раздуть пламя ненависти. Фетва, законное решение религиозного лидера, с давних пор использовалась для устранения евреев без соблюдения всяческих формальностей: «Тот, кто убивает еврея, получает свободу после уплаты небольшой виры». — Он сжимает голову руками; на виске у него судорожно пульсирует жилка. — Симона, я не знаю, кто первым произнес фетву, кто призвал своих последователей начать охоту на Кира, мнимого неверного, и убить его. Я могу только догадываться о том, что месье Жан-Поль Дюбуа и министр двора, прожженные интриганы, дали толчок для начала череды событий, которые имели столь ужасающие последствия. В ту ночь, когда был убит Кир, на улицы вышли мусульмане-фундаменталисты, они подожгли Маалех и убивали всех евреев без разбора. В это время в горах отряды мужчин лежали в засаде, ожидая торжествующего крика человека, которому было приказано убить вас, Симона. Но фанатики не могли предвидеть, что в ту ночь на них ополчится сама природа. Крики, вскоре раздавшиеся в горах, были отнюдь не криками радости или торжества, это были вопли ужаса. Это в страхе кричали люди, разбегавшиеся от призрака Кира, который принялся метать красно-зеленые огненные стрелы с неба на землю. Это были вопли людей, в страхе бежавших от француженки-колдуньи, слезы которой превратились в падающие звезды, огненным дождем обрушившиеся на их головы.

Я плотнее закутываюсь в куртку Мердада. У моих ног усаживается толстенькая кошка-циветта и принимается грызть каштаны. От животного исходит запах жженых орехов и пролитой крови.

— Я так и не смирилась с его смертью. Во всяком случае, не до конца. Я поверю только тогда, когда увижу его тело.

— Мне очень жаль, что вынужден причинить вам боль, но я обещал рассказать вам все и сдержу свое слово. Мне сказали, что его тело подготовили к погребению по обряду мусульман-шиитов — две веточки ивы завернули в хлопчатобумажную ткань и засунули ему под мышки, на грудь насыпали земли, в которую положили четки, а тело завернули в саван. Чтобы нанести более сильное оскорбление евреям, тело его, вместо того чтобы, как принято, доставить семье, похоронили на мусульманском кладбище.

— Тогда почему меня не убили той же ночью? — спрашиваю я, держа одну руку на Библии, а другой с силой, до слез, дергая себя за локон.