Куртизанка - Дора Моссанен

— Месье М, — начала мадам Габриэль, и обращение «М» прозвучало в ее устах как ругательство, — во Франции считается в порядке вещей вручить подобное приглашение джентльмену, пользующимся вашим доверием, при этом подразумевается, что оно не будет передано другому лицу. Более того, в моей стране джентльмен, намеревающийся нанести визит, должен заранее уведомить об этом леди, вызвавшую его интерес, посредством petit bleu, письма, телеграммы или же посыльного. Поскольку вы не сочли возможным соблюсти правила этикета, вы не оставляете мне, месье, другого выхода, кроме как пожелать вам всего наилучшего и попросить вас удалиться.

— Мадам, я приношу свои извинения за возможные неудобства, которые я вам причинил. Я решил пренебречь формальностями во имя сохранения тайны и вашей безопасности. Меня послали в Париж, чтобы я обратился к Симоне за помощью, чтобы покарать преступников. Поскольку Кир был личным ювелиром шаха, ему была обещана неприкосновенность. А значит, его убийство рассматривается как вызов и оскорбление, нанесенное лично его королевскому высочеству. Поэтому я вынужден просить дам клана д'Оноре оставаться в Париже до тех пор, пока этот вопрос не будет благополучно разрешен.

Симона закашлялась. Она почувствовала, как в горле растет какой-то комок.

— Не совсем уверена, что понимаю, в чем будет заключаться моя помощь, Мердад.

— Вы остаетесь единственным свидетелем. Только вы можете рассказать о том, что произошло в ту ночь в горах и опознать убийцу или убийц. Обнародовать факты, которые поведал вам Кир. Нам известно лишь, что его застрелили, а это означает, что убийство было преднамеренным. Это очень нетипично для Персии, где в обычае убийства ножом. В его дневнике, который находится в вашем распоряжении, могут содержаться и другие факты. — Он пригладил рукой волосы и отступил назад, словно давая время взвесить и осмыслить его слова.

Подозрения захлестнули Симону с новой силой, и она поинтересовалась:

— Откуда вам известно, что Кир вел дневник?

— Я неоднократно видел, как он делал в нем записи.

Сердце готово было выскочить из груди, когда она заявила:

— У меня нет его дневника, если таковой вообще существует. Кроме того, я не позволю вам запереть меня в моем собственном доме.

Мадам Габриэль потянула за кончики своих перчаток, высвободила пальцы и сложила их домиком. И хотя этот жест ни о чем не говорил Мердаду, не считая удовольствия, которое доставила ему возможность воочию лицезреть знаменитые руки, Симона мгновенно поняла, что это — лишь прелюдия к весьма неприятному финалу.

— Месье М, ceci ne semble pas raisonnable[57], и мы совершенно определенно не можем позволить себе роскошь вести всю ночь бесполезные разговоры. Альфонс! Альфонс! Проводи месье М, он покидает нас.

Глава пятьдесят четвертая

Я сажусь в тени громадного каштана на вершине холма Африканской циветты, внизу передо мной открывается панорама шато Габриэль и поросшей лилиями долины. Над горизонтом повис желтый диск солнца, похожий на спелую дыню. Поверхность озера сверкает, как расплавленное серебро. На холме напротив бродячий торговец устанавливает палатку: он собирается продавать жареные каштаны пилигримам-паломникам. Grand-mere не потерпит такого вторжения в свои владения. Она искренне мнит себя владелицей не только замка, но и всех окрестных холмов с их кошачьими обитателями. Положив Ветхий Завет Кира на кружевной платок, я прислоняюсь головой к стволу дерева и жду Мердада. Я срываю листок с цветка лаванды и прикладываю его к щеке, к веснушкам, которые так любил Кир. Однажды ты сказал, что я пахну девясилом-нардом на закате. Я спросила, чем пахнет девясил-нард. Ты ответил, что аромат его соблазнителен, чуточку похотлив, чрезвычайно таинствен, и вообще цветок этот встречается очень редко. Не помню, говорила ли я тебе когда-нибудь, что ты пахнешь кардамоном и табаком. И Мердад тоже. Интересно, он тоже жует зеленые зерна кардамона, чтобы избавиться от запаха коррупции? В последнее время я почему-то стала сомневаться в надежности своих органов чувств. Как может кто-то другой так сильно походить на тебя? В конце концов, Мердад — это все-таки не ты. Не знаю, можно ли верить его словам о том, что в Париж его прислал разгневанный шах, чтобы он выследил твоего убийцу. Неужели он охотится за твоей Библией или же на самом деле влюбился в мой образ на той визитной карточке? А что ты имел в виду, когда написал на обороте «на всякий случай»? Должно быть, у тебя было предчувствие, что она станет моей последней надеждой. Живительным бальзамом для моих незаживших ран. Это была необходимость, а не предательство. Еще один шанс попытаться обрести благословенное чувство сопричастности, которым мы так дорожили с тобой.

Я обвожу взглядом холмы, замок вдалеке и извилистую дорогу, по которой галопом мчит его лошадь, направляясь в пурпурную долину. Он оставляет жеребца у подножия холма и быстро взбирается наверх, едва не падая в мои объятия, и я поднимаюсь, чтобы встретить его. Его присутствие привносит какую-то чистоту в окружающий мир, и от осознания этого у меня перехватывает дыхание. Я приглашаю его присесть в тени каштанового дерева. В ветвях над нашими головами мяукают две кошки-циветты. Из конюшни доносится ржание лошадей. Он делает попытку прочесть хоть что-нибудь в книге, раскрытой переплетом вверх рядом со мной.

Боясь, что у меня не хватит смелости задать ему нужные вопросы, я встречаюсь с ним взглядом и спрашиваю:

— Кто убийца? Как получилось, что мне достался мешочек с красными бриллиантами? — А потом, собравшись с духом и решив отбросить все дипломатические увертки, я слышу собственный голос: — Я до сих пор не знаю, могу ли я доверять вам. Я не уверена, на чьей вы стороне.

Он находит в траве камень, поднимает его и швыряет куда-то вниз с холма, вызвав переполох в переплетениях подземных ходов и туннелей, которые облюбовали в качестве убежища кошки-циветты. Он поднимает руки над головой, как будто я прицелилась в него из револьвера.

— Я надеюсь, что правда рассеет ваши сомнения. А потом, если вы захотите, чтобы я исчез, я так и сделаю, хотя я никогда не смогу вернуться в Персию без вас. Это будет означать для меня смертную казнь без права на помилование, — говорит он, опустив одну руку.

Я вскакиваю на ноги. Вытаскиваю револьвер — абсурдное рефлекторное движение — и понимаю это в то самое мгновение, когда направляю оружие на него.

Он закрывает один глаз рукой.

— Я даю вам слово. Вы никогда больше не услышите обо мне, если таково ваше желание. — Он снова поднимает над головой обе руки.