Куртизанка - Дора Моссанен

Я вскакиваю на ноги. Вытаскиваю револьвер — абсурдное рефлекторное движение — и понимаю это в то самое мгновение, когда направляю оружие на него.

Он закрывает один глаз рукой.

— Я даю вам слово. Вы никогда больше не услышите обо мне, если таково ваше желание. — Он снова поднимает над головой обе руки.

Кир тоже прикасался к своему глазу, обещая, что больше никогда не оставит меня одну, как никогда не сможет оставить зрачок своего глаза. Следя за каждым движением Мердада, я прячу револьвер в кобуру и опускаю его руки.

— Не понимаю, о чем я думала. Вы — большой и сильный мужчина; вы запросто могли бы убить меня.

— Дорогая Симона, — вздыхает он, — я не хочу убивать вас. Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж. Я хочу увезти вас отсюда.

— Выйти за вас замуж! Только потому что вы влюбились в мою фотографию?

— Нет, Симона, девушка с визитной карточки превратилась для меня в наваждение, но полюбил я все-таки женщину из Парижа. Не отворачивайтесь от меня и не прогоняйте. Хотя бы сейчас. По законам нашей религии, мужчина обязан жениться на вдове своего брата. Кир был для меня как брат. Я хочу исполнить свой долг.

— Вы ничего и никому не должны, — заверяю я его, в глубине души потрясенная этим неожиданным предложением. — Скажите мне, кто убил его.

— Даже если после этого вам станет еще хуже?

— Хуже отчего?

— Оттого, что придется обвинить кого-то.

— Даже в этом случае, — отвечаю я.

С пером в руке стареющая глава рода сидит на вершине поросшего клевером холма, готовясь завершить свой самоанализ. Призраки лижут ее руки в перчатках из тончайшей материи и резвятся, скользя меж пальцами ее ног. Производимый ими шум отдается у нее в ушах, напоминая о том, что она — женщина в возрасте, что уже самое время избавиться от перманентного чувства вины, иначе оно будет приумножаться, подобно ее призракам. Они служат ей постоянным напоминанием о бесконечных муках и страданиях ее отца, а также об усилении антисемитских настроений. Не только по всей Европе, но и в каждом человеке, исповедующем иную веру.

Она взмахивает руками, раздосадованным жестом и возгласом разгоняя своих призраков.

— Пошли прочь! С меня хватит. Вы окончательно обнаглели. Это совершенно недопустимо! — Она вытирает капельки пота из ложбинки между грудей, задаваясь вопросом, что там замышляет Симона, сидя под деревом с этим персом. Тем не менее она вынуждена признать, что они смотрятся очень мило. Она вздыхает, думая о том, что для нее нет ничего более важного, чем пребывать в окружении мудрости и красоты и иметь возможность наслаждаться ими. Она вкладывает перо меж веленевых листов своего дневника. Она полагала, что покончила с описанием истории своей жизни, нарисовав дорожную карту для своей внучки. Но в свете последних (и предстоящих!) событий оказывается, что до завершения еще далеко.

Внезапно из-под крыла павлина выскакивает призрак Руссо. Паря перед ее встревоженными глазами, он объявляет, что, хотя жил в другую эпоху, он все-таки намерен присоединиться к ее сонму призраков-любовников и поселиться в замке.

— Это невозможно! Забудьте и думать об этом! — восклицает она своим хрипловатым голосом, и ее раздражение эхом прокатывается по долине. — Даже если бы вы были моим современником, месье, я все равно не нуждалась бы в вас, вот так. Вы здесь нежеланный гость! Неужели я должна напоминать вам о том, что я разбираюсь в литературе? Я читала вашу «Эмилию» и еще не забыла ваших смехотворных аргументов в пользу разделения сфер жизни мужчин и женщин. Кроме того, месье, позвольте мне процитировать вам ваши собственные нелепые слова: «Даже если она обладает какими-либо природными талантами, любые притязания с ее стороны приведут к их деградации. Ее достоинство состоит в том, чтобы остаться неизвестной; ее слава заключается в репутации ее мужа…» Фу! Ступайте прочь, месье! В шато Габриэль нет места подобным вам мужчинам!

Она заливисто смеется, глядя, как Руссо превращается в туманную полоску и скрывается в маслянистом полумраке под крылом павлина.

Она листает свой дневник, отыскивая последнюю исписанную страницу.

Мое прижизненное завещание о достижениях и неудачах

Моя дорогая Симона, когда я впервые обратилась к тебе с этих страниц, у меня было видение: женщины д'Оноре войдут в историю под именем Les Grands Trois, Великая троица, как самые роскошные и популярные гранд-дамы Европы. Я твердо верила в то, что мы втроем сможем продлить век grandes horizontales, великих куртизанок, или, как предпочитаю говорить я, добродетельных женщин высшего общества.

Но точно также, как опытный любовник открывает новые жемчужины истины с каждым своим посещением, так и я, заново переживая свою жизнь на страницах этого дневника, вдруг обнаружила, что заново открываю себя. Я должна признаться, что, хотя иногда могу казаться тебе чересчур амбициозной, может быть, слишком нереалистичной в своих ожиданиях, у меня, тем не менее, есть редкий и ценный дар — способность отделять миф от реальности и храбро принимать их. И, несмотря на настойчивые просьбы моего дорогого друга Золя не вмешиваться и оставаться в стороне, не в моем характере безропотно покоряться судьбе или сдаваться без сопротивления.

Поэтому, как бы трудно мне ни было говорить об этом и каким бы невероятным это тебе ни показалось, я должна взять на себя ответственность за те решения, которые мне пришлось принять.

Я смиряю свою гордость, cherie, и признаю, что именно любовь даровала тебе страсть и зрелость. И институт брака — несмотря на твои недолгие и трагические отношения — воспитал в тебе восхитительную храбрость, упорство и глубину характера. Но он же привел и к нарушению соотношения сил. Боюсь, что даже после смерти Кир продолжает властвовать над твоей жизнью. Я совершенно не приемлю близости, которая требует обязательного родства душ, пусть даже я скорблю вместе с тобой о твоей утрате и разделяю боль твоей потери, ma chere. И я не могу не восхищаться твоими героическими усилиями восстановить свой пошатнувшийся мир. Не знаю, что бы я делала, если бы вдруг потеряла Франсуазу или тебя, Симона. И уж во всяком случае, я бы не смогла вести себя так любезно, мило и элегантно, как ты.

Ты расцвела и превратилась в интеллигентную женщину, которая, несомненно, займет достойное место и обретет прочное положение в обществе где-нибудь между варшавским гетто моего отца и французским кварталом Маре; где-нибудь между твоими персидскими мужчинами и французским наследством.

Анализируя свое прошлое, облекая свои воспоминания в связную и последовательную форму, я осознала важность компромисса. И тебе, поскольку процесс обретения подлинной зрелости продолжается, предстоит понять это самой.