Алое домино - Сильвия Торп

Антония медленно поднималась наверх, в туалетную. Там было пусто, поскольку Ханна, обычно дожидавшаяся хозяйки и помогавшая ей раздеваться, по всей видимости, еще пыталась выпутаться из последствий своего участия в заговоре против Джеррена. Вряд ли стоило ожидать ее возвращения.

Антония зажгла свечи на туалетном столике, сменила измятое бальное платье с тугим корсетом и множеством нижних юбок на жестких неудобных фижмах на свободный шелковый пеньюар, уселась перед столиком и невидящим взором уставилась на свое отражение в зеркале. Первая радость, вспыхнувшая при известии о поражении сэра Роджера, сменилась теперь опасением перед возможными последствиями. Джеррен говорил, что если сэр Роджер попадется, то ссора может закончиться поединком на шпагах. Конечно, сэру Роджеру никогда не одолеть Джеррена, но смерть от руки Сент-Арвана может привести к весьма серьезным последствиям. Хоть поединки происходят достаточно часто, все же дуэли запрещены, и Джеррену, с его репутацией искусного фехтовальщика, придется туго, если он убьет человека намного старше себя. В лучшем случае ему придется бежать за границу, а в худшем — Антония даже поежилась, старалась не думать о том, что же будет в худшем. Не утешало и собственное положение. Слова и намеки сэра Роджера уже начали свою разрушительную работу, и отвратительное предположение, что ей придется заключить сделку с собственным мужем, медленно прокручивалось в голове. По разумению Келшелла, раз Джеррен развлекался с другими женщинами, пока его жена строила против него заговоры, то теперь, когда ее интриги закончились неудачей, он должен будет с готовностью забыть все их раздоры. И, по мнению сэра Роджера, для Сент-Арвана не имело значения, как именно это произойдет. Что ж, возможно, так оно и есть, и коль скоро Джеррен пожелает предать забвению события последних месяцев, то она должна быть благодарна, но из сердца рвался отчаянный вопль; этого мало, мало. Любя его всей душой, она хотела знать, что по-прежнему любима так же глубоко, хотела вернуть счастье, весною осенившее их своим крылом.

От грустных мыслей ее оторвал звук шагов снаружи, и она со страхом приблизилась к двери. Дверь распахнулась, и Джеррен, торопливыми, широкими шагами подойдя к ней, схватил ее за плечи, нетерпеливо вглядываясь в лицо.

— Антония, ты в порядке? Тебе не причинили вреда? — Она покачала головой, и он отпустил ее, проговорив с кривой улыбкой: — Ханна сказала мне, где стоит карета, в которой тебя заперли, но когда я пришел туда, чертова экипажа и след простыл. Я сразу понял, что это — дело рук Келшелла, и боялся, как бы он не взял тебя в заложницы за Ханну и ее отца.

— Он сказал, что ему приходила в голову мысль потребовать за меня выкуп, — дрожащим голосом ответила она, — но поскольку Ханна во всем призналась, надежды на успех у него было мало. — Она подняла на него испуганные глаза. — Джеррен, опасность действительно позади? Дядя Роджер заявил, что его игра проиграна, но не знаю, можно ли ему верить.

Он кивнул:

— Да, проиграна.

— И поединка между вами не предвидится?

— Нет. И это наилучший вариант. — Джеррен взял ее за руку и усадил на диван. — Ханна рассказала всю историю, а Престон, поняв, что правда выплыла наружу, подгвердил. Питер взял у них письменные признания, должным образом засвидетельствованные и подписанные, а владея такими документами, я всегда смогу держать Келшелла в руках. Боясь за свою жизнь, он ни за что не осмелится снова покушаться на мою жизнь. — Он умолк и слегка нахмурился. — Ты знаешь, что он на грани краха?

— Да, он сказал мне по дороге домой. — И Антония едва слышно спросила: — Джеррен, будет большой скандал?

— Не думаю. Это часть моего договора с Престоном. В обмен на признание я дал слово ничего не разглашать. Он предан Келшеллу и горит равным желанием — и защитить хозяина, и купить свободу себе и дочери.

— Джеррен сунул руку в карман и достал серьги с рубинами и алмазами. — Вот твои украшения. А платье я разрешил Ханне оставить себе, поскольку, думаю, ты теперь вряд ли согласишься его надевать.

— Да уж, конечно, — с горячностью подтвердила она, беря драгоценности, — но я признательна, что ты уберег серьги. Мне было бы очень жаль потерять их.

«Потому, что они — твой первый подарок мне, » — прибавила она мысленно, спрашивая себя, а помнит ли и он это тоже. Джеррен если и помнил, то не выразил ничем, а мрачно произнес:

— Не в первый уже раз Ханна притворялась тобой. Келшелл понимал, что вряд ли удастся заставить тебя играть активную роль в его смертной игре, вот и решил сделать тебя виновной без твоего ведома.

Сидя рядом, он рассказал о подосланных к нему наемных убийцах и о том, что они с Питером узнали от их предводителя.

— Когда парень упомянул нанимавшую его женщину и описал ее, я поверил в то, во что и должен был поверить, по убеждению Келшелла — что это была ты. — Он помолчал и сухо добавил: — Это случилось за день до того, как я отправил тебя в Глостершир.

— За день до того? — прижав руку ко рту, Антония воззрилась на него, понимая теперь, как нестерпимо фальшиво прозвучало в свете случившегося и ее признание, и предложение помочь. — Боже милостивый! Неудивительно, что ты не поверил мне!

Впервые она позволила себе подумать о том, что они в тот день наговорили друг другу, понимая, насколько она с каждым словом заслуживала в его глазах все больше осуждения. Но тут вспомнила любопытное противоречие в его недавнем поведении и недоумевающе нахмурилась.

— А вчера в Воксхолле ты был готов доверять мне.

Почему?

Он пожал плечами:

— Ты наконец-то убедилась, что от Келшелла тебе грозит такая же опасность, как и мне, а поскольку всю эту чертову ситуацию следовало как-то разрешить, я и дерзнул пойти на немалый риск и поверить в твои честные намерения. А когда обнаружил, что Алое Домино, встретившее меня у ломберной, вовсе не ты, понял: мои рассуждения верны и ты — такая же жертва заговора, как и я.

— Понятно! — шепотом проговорила Антония и склонила голову, чтобы скрыть смущение и разочарование. Значит, он по-прежнему уверен, будто ею двигал эгоизм, и убедить его в обратном нет никакой надежды. Чувство полной безысходности овладело ею, глаза наполнились слезами, усталость Я отчаяние помешали взять себя в руки. Но больше всего на свете страшась жалости, она немыслимым усилием попыталась все же говорить ровным голосом:

— Я осознала опасность уже давйо, но теперь, благодарение Богу, все кончилось, даЯ Нас обоих. — Она умолкла, глубоко вздохнула и, теряя последние силы, произнесла уже не так спокойно: — Может быть, не станем говорить об этом сегодня? Я так устала.