Собиратели осколков - Николай Большаков

Больше до памятных событий в Питере ничего интересного по нашей проблеме не было…»

— Пауза, — сказал Вовчик. — Надо бабки подбить. На что это ты такое намекаешь,

— Ни на что я не намекаю, — отозвался Фил. — Моё дело — подать.

— Что-то раньше ты всей этой ерундой не интересовался. Сразу с Питера начинал. А оказывается, стоило только копнуть…

— По-моему, всё предельно ясно. Существует некий центр, где производят высокотехнологическое оружие. Существует мозг, управляющий работой этого центра и сбытом продукции, целая сеть реализаторов…

— Один. Достоверно известно про одного. Если это вообще не лажа.

— Да, естественно. Если не лажа. Так вот, ещё есть некий мозг, координирующий действия подрывных элементов в государственной структуре. И, заметь, он присутствует Где-то в остатках единой сети!

— Ну, это ещё бабушка надвое… — Вовчик встрепенулся, не закончив фразы, — Идёт кто-то, что ли?

Фил повращал направленным микрофоном.

— Да есть что-то такое. На юго-востоке. Спрячь-ка ты меня от греха подальше.

— Дочитать не дадут, паразиты, — сказал Вовчик, пошевелил ногой Лизу: — Вставай, подруга дней суровых, у нас гости.

Невдалеке захрустели кусты. Кто-то упорно продирался на свет с дороги, ответвившейся от шоссе в сотне метров ближе к Волхову. Судя по звукам, этот кто-то был один. Вовчик спустил предохранитель. Он им всю ночь щелкал: чуть где хрустнет — опустит, потом опять поставит, чтобы, задремав, ненароком ногу себе не отстрелить.

— Здравствуй, мил человек, — сказал незнакомец, раздвигая последний слой кустов.

Вовчик прикрыл пистолет углом плаща, на котором сидел. Незачем зря человека пугать — немощного такого, вон, плешь аж светится, ни шерстинки на башке, коростой по уши зарос. Небось, и белокровие в полный рост, и некроз где-нибудь пониже колен, эк его шатает.

— Привет. Присаживайся, человече, гостем будешь.

— Спасибо, — тот горестно вздохнул и сложил свои мослы на нагретый недалеким огнем плоский булыжник. — э-э… Пожрать бог не послал случайно?

Вовчик кинул ему ломоть хлеба. Болезный с достоинством сжевал его, рыгнул и утер рот, как будто полпорося умял.

— э-э… благодарствуйте. Как звать-то, кормилец?

Лиза высунулась из плаща, в который завернулась с головой:

— Эт' ещё что за козел?

— Вовой можно, — по инерции сказал Вовчик. — Меня. А её — Лизой.

— Ну, а я, значится… Александр Петрович… буду.

— Четвёртый? — спросил Вовчик.

Просто невозможно было не спросить.

— Да нет, почему же? Первый и, мнэ-э… единственный. Вы, небось, в город, того… пехаете?

— В смысле? — не понял Вовчик. Повидав множество городов, он не мог понять местных, для которых их собственный город был настолько пупом земли, что даже не нуждался в поименовании. — В какой город?

— э-э… в Питер, естественно.

— А-а. Не-е, чего там делать, на развалинах-то? К границе мы пробираемся. Говорят, земельный налог там ниже…

Болезный тип с каждой репликой выглядел все подозрительнее. Самым правильным было бы закатать ему маслину между глаз, но Вовчика смущала перспектива отмывать одежду от чужих мозгов. К тому же врожденный гуманизм, на беду прочитанные тома классиков…

— Сам-то камо грядеши, Петрович?

— Домой, мнэ… чапаю, в город… Думал, подвезете, раз такая, э-э… оказия, ну да ладно, так дойду… вот посижу тут с вами и пойду…

Простой такой, как три копейки.

— Ну, сиди, — сказал Вовчик. — Жалко, что ли.

— А-а, ну спасибо…

— Закуришь?

— э-э… не употребляю.

И вот уже нахальный несимпатичный тип, только что едва передвигавший конечности, чавкает их вяленым мясом, хлебает их пиво и при этом так же похож на жертву лучевки, как Лиза — на Монсеррат Кабалье, несмотря на все свои язвы, плеши, лишаи и прочие вторичные признаки: что же, язвы и от сифилиса бывают, а то и вовсе — проказа какая-нибудь. Это ведь только раньше прокаженные с колокольчиками ходили да в масках: не те времена, кому какое дело до подобных вещей? В глубинке (а люди там обитают простые) что сейчас, что сто лет назад: если забредет какой-нибудь такой вот, в струпьях и без носа (хотя этот-то как раз был с носом), скорее всего и просто побьют камнями. Так что Александр-Петрович-первый-и-единственный рисковал здорово нарваться, какой-нибудь жлоб мог и не поскупиться на «бумс», хотя бы и по пятерке за штуку.

Вовчик пустую флягу в руки брать не стал, отфутболил в кусты.

— э-э. брезгуешь? — спросил тип.

— Очень, — ответила за Вовчика Лиза. — Закусил? Ну и хиляй отседова.

— Да-а… А могли бы и, мнэ-э… шлёпнуть. Ну что же, и на том спасибо, — он кряхтя встал и, забравшись на полотно дороги, похромал на запад.

— И за каким чертом я его кормил? — задумался Вовчик. — Хоть бы рассказал что толковое…

«… С этим восстанием тоже не все ясно. Прежде всего, Петербург, как он тогда назывался, никогда не являлся доменом Волхова, или Соснового Бора, или любого другого феода. И почему саю вздумалось напасть на город именно в двести четвертом, я не знаю. Но, видимо, резон имелся. Да-с. Как известно, сая побили. В общих чертах картина такова, что горожане, и правда вооруженные пулевым оружием, выкосили лазерную пехоту… Ты знаешь, это у меня вызывает подозрения. Чем дальше мы забираемся, тем все остальное правдоподобнее, что ли, становится, но вот это… Не может быть такого уровня потерь в профессиональных войсках. Даже в усмирительных акциях, когда повстанцы наваливаются всей кучей, обычный уровень потерь пять-шесть к одному. Но не один к тридцати! Врёт тут сай, или действительно что-то ужасное произошло там, что вообще никому знать не нужно, или… Дай какую-нибудь версию».

— Давай, напрягись, — подзуживал Фил. — Можно две или три.

Вовчик напрягся:

— э-э… инопланетяне? Вообще приуменьшать для, как бы это… непривилегированного юзера[84] степень потерь имеет смысл, если затевается какой-нибудь реваншик.

— Логично. То есть ты думаешь, что там действительно была мясорубка? А если допустить, что там вообще ничего не было?

Фил говорил таким тоном, будто он — то давно уже понял, в чем там дело, и просто выпендривается, как препод младшей школы, чтобы навести дурачка-ученичка на ответ. На самом деле никакого ответа у него не имелось, и Вовчик об этом догадывался.

— Значит, говоришь, не было? М-да, интересно… Что же тогда получается? А получается вот что… — он погрузился в размышления, бормоча время от времени, «А если так? Нет, так не выйдет, а что, если…».

Фил молчал. Сказать ему было нечего. В этом беда всех искусственных интеллектов: интуиция у них отсутствует напрочь. Не научились до Войны алгоритмизировать интуицию, а после — было уже некому.