Собиратели осколков - Николай Большаков

— Куртку, ну же!

Они упали на брошенную одежду как раз вовремя — кусты раздвинулись и в проеме появилась небритая морда синяка-гэбиста.

— О-о!!! — Вовчику не пришлось напрягаться, чтобы изобразить всю гамму чувств, которые обычно посещают человека в таком нестабильном положении.

— Пошёл на хуй! — добавил он,

Имитировать коитус стало гораздо легче, словно, обматерив фараона, Вовчик совершил некое очищение; страх не то чтобы пропал, но стал контролируем.

— Не вздумай засунуть, — прошептала ему на ухо Лиза. — Убью.

Два зеркальных усмирителя дернули Вовчика за руки и подняли.

— Трахаетесь, — недобро протянул синяк. — Оч' хорошо. Кто такой!? заорал он на Вовчика,

Вовчик сбивчиво изложил свою легенду, опустив только про жену — в самом деле, зачем приходить трахать жену под дверь госбезопасности? Местная блядь, конечно, тоже не объяснение, но уж больно место удобное — сирень, трава, скамейка, народу нет, и что-то пикантно-пугающее в этих молчаливых злых стенах… Р-р-романтика, черт побери!

— Значит, гришь, с Новгорода пришел?

— Так точно, ваш бродь, с югу мы, с самого Ильмень-озера…

— А в мешке что?

— Дык, вещи, ваш бродь, одежка, опять же, еды мал-мала…

— А ну покажь.

Вовчик развязал горловину рюкзака. Обыски ему были не впервой, обмануть не слишком усердного усмирителя — плёвое дело, особенно если он не знает, чего нужно искать — а этот, по всему видно, не знал. Забыли сообщить.

— Жратвы зачем столько набрал?

— Дык, ухожу, ваш бродь, я ж сельский техник-та, пойду в какую деревню осяду тут поблизости, а спервоначалу-то кушать чего-то… — Вовчик сам запутался в своей реплике и замолчал.

— А одежа-т новая, — сказал вдруг второй синяк.

— Дык, — согласился Вовчик. — Я ж, гля, из деревни разве не голый ушел, токмо и взял, что струмент свой, а потом совсем оголодал, дык взял и продал часть — одежку вот купил, обратно же похавать…

— Ладно, вали, техник. И бабу свою забери. Ха! Знаешь, девонька, вот это вот у него между ног — не хуй, а просто прыщик, Приходи сюда к шести, я тебе покажу, что такое настоящий мужик.

Вовчик молча стерпел. Лиза тоже молча снесла шлепки и подначки фараонов, оделась.

— Спасибо, ваши бродия, спасибо, что разобрались, здоровьичка вам всякого…

— Заткнись. Проваливай. А ты чтоб пришла, ясно?

И отпустили. Разгильдяи.

И только вечером, стоя на коленях на прозрачном, подсвеченном снизу синей дымкой полу Хрустального зала, сержант безопасности Гуля понял, что же его так сбило с толку в разговоре с тем странным парнишкой. Запах — как из сортира. Почти такой же, каким разило сейчас от него самого…

Выбравшись из города, они часа три драпали без передыха на север. В некогда большой, а сейчас медленно умирающей деревне купили разболтанную телегу, и к ней — мерина, странного грязно-серого цвета с лёгким намёком на яблоки.

Отстегнули они и местному нотариусу, который в отличие от хозяина мерина свой хабар отработал честно и настаивать на общей регистрации не стал. А вот мерин оказался с норовом. И кончил плохо.

В той же деревне Вовчик заключил и куда более опасную сделку — почти за две тысячи он взял поюзанный, но вполне ещё пригодный к употреблению ПЕ и ещё пять сотен заплатил за ракеты, простые, без пассивной головки — по пятерке за штуку. Барыга оказался толковым малым: пистолет у него хранился в смазке и имел весьма ухоженный вид, ствол был чистый, никаких следов ржавчины; и подкалиберные ракеты тоже были упакованы с соблюдением всех артикулов и стандартов. В соседнем лесочке и постреляли: выпалили с двадцати пяти в здоровенную, в два обхвата ель. Снесло её под корень, нижнюю часть ствола изорвало в мочалку.

Класс, сказал Вовчик, барыга тоже восторгнулся, и они расстались взаимно удовлетворенные.

Дальше дорога была спокойная: старый в меру выкрошенный асфальт, тепло, солнце, лёгкий ветерок… А что лошадина всё время показывает гонор, да женщина скулит… что это, в конце концов, по сравнению с подвалами сайбеза и последующим аутодафе. Вовчику доводилось это видеть…

(Крохотная деревушка на севере Подмосковья. Мальчику тому, наверное, и восьми не исполнилось, а его забили разрядником до полусмерти, потом обложили хворостом и подожгли. И не усмирители какие-нибудь — местные же крестьяне, совершенно невменяемые были… Нашел детишка игрушку себе на голову — калькулятор карманный раскопал в развалинах… Он, наверное, лет двести уже как не работал, вся начинка сгнила, ан нет — избили и сожгли. А главное — матушка его тоже вокруг суетилась. Рыдая, собирала веточки для растопки. Мол, что же ты, сынок, святотатствуешь, нехорошо… Придётся тебя наказать).

— Родные края проезжаем, — сказала вдруг Лиза. — Гадюшник. По этой вот дороге: пятнадцать камэ на северо-восток…

— Что, хочешь посетить, отчий склеп омыть слезами?

— Пошляк! К тому же он жив ещё, козел старый. Теперь, кстати, в Нов-Ладоге, тамошнему мэру задницу лижет.

— Ну так чего — отколешься?

— Я тебе мешаю? — обиделась Лиза.

Честно говоря, да, подумал Вовчик. Давешнее возбуждение исчезло, осталось только смутное ощущение чего-то не того, не соответствующего его образу жизни и взглядам… Господи, с ужасом понял он, она же ко мне в друзья набивается! Один, значит, за всех, и все за одного. Он вспомнил Толяна-Лохматого, и Верку-Пончик, и Боба-Юзера… И что у него самого когда-то было прозвище — Мегагерц… Нет уж!

Казалось бы, чего уж проще — мало ли что можно сказать, чтобы человек потом всю жизнь не мог тебя поминать, не выматерившись при этом. Да и помягче можно выразиться, главное — дать понять, подруга, нам с тобой не по пути. Но вот не смог. Не сумел. Воспитание ли помешало, или какие другие сентиментальные воспоминания, но буркнул он что-то вроде «поехали» и вытянул мерина длинным рябиновым прутом по крупу.

Восемнадцатое шоссе в те времена было главной дорогой, которой пользовалась гильдия для сообщения западных земель с Волховом — в обход зараженных руин Киришей и не забираясь во владения редкостного поганца сая Подпорожского, который торговых людей вешает на собственных кишках, если удаётся поймать кого-нибудь с поличным; товар и выручка, если таковые случаются, идут в казну. Деревня, которой посчастливилось оказаться на этой тропе цивилизации и дожить до того времени, когда по ней пусть и не рекой, но достаточно часто пошли гильдийские фуры, могла считать себя счастливейшей из окрестных деревень и поплевывать на остальных с высокой колокольни. А уж те, кто мог себе позволить содержать трактир, вообще ощущали себя полубогами. Но даже несмотря на это — вымирали. Хотя и с налётом аристократизма, если живёшь у Дороги — будь любезен соответствовать; жителей придрожных, в один ряд домов вдоль полотна выстроившихся, поселков всегда можно было определить по какой-то врожденной важности, с которой они совершали свой жизненный путь. На прочих, местных из глубинки, чухонцев убогих, они смотрели соответственно, сознавая свое величие и соблюдая соответствующую дистанцию. Впрочем, разницу между местным забулдыгой и проезжим гостем, особенно если с ним приехало пять-шесть тонн заморского товара, они знали твёрдо.